Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697-87-73, +7 (495) 629-81-65

Второе дыхание

01.02.1992

Пять лет минуло с тех пор, когда Московский Художественный театр — детище Станиславского и Немировича-Данченко — прекратил свое существование. Правда, почему-то многие этого не заметили. Могильщиком великого храма русского искусства стал его тогдашний главный режиссер со всеми причитающимися регалиями Олег Николаевич Ефремов вместе со своими соратниками. Сегодня мы имеем два МХАТа — имени А. П Чехова и имени М. Горького, но вместе с разделением ушла из нашей культуры легенда Московского Художественного. То было начало геноцида русской культуры, которое реализуется нынешним правительством с завидной последовательностью и настойчивостью. Об этом наша беседа с народным артистом России Николаем Пеньклвым.

— Когда Ефремов объявил о разделе, состояние было шоковое. Мы вступили в полосу бесконечных собраний. Играть в эти бирюльки было втройне тяжело: бить фашистов — это одно дело, а во время гражданской, которую развязал Олег Николаевич, стрелять в своих невозможно. На одном таком собрании Ангелина Осиповна Степанова точно определила ситуацию: «Поделить МХАТ — это все равно что распилить храм Василия Блаженного и одну часть оставить на месте, а другую перенести в Замоскворечье».
В конечном итоге ничего, кроме уничтожения МХАТа, и это я заявляю с полной ответственностью, не произошло.

— Получилось два рядовых профессиональных коллектива?
— Постепенно из этой рваной раны вытекла та живительная сила, которая давала жизнь многим актерским поколениям то, что еще оставалось от старого театра, от поколения второго МХАТа, — Яншин, Грибов, Ливанов. И это невосполнимо.
В пору раскола многие облагодетельствованные Ефремовым актеры отмахивались: «Подумаешь, разделимся, почему бы нет?» Оказывается, нельзя, не получается двух МХАТов. После объявления «высочайшего манифеста» театр вступил на тропу войны, вражды, борьбы. Искусству борьба противопоказана. Это враки, что в преодолении трудностей рождается искусство. Кукиш в кармане появляется — больше ничего. Искусство рождается, это мое глубокое убеждение, когда у общества есть надежда, вера, а актеры, режиссеры, драматурги — выразители этих идеалов.
Нынче любят вспоминать, как в 20-е годы после гражданской войны пышным цветом расцвело советское искусство. Так куда ж оно потом делось? Что от него осталось? Да, масскульт был. Каким он был? Сегодня нас во второй раз насильно заставляют пить его горькую чашу. Но к искусству это не имеет никакого отношения. Обыкновенные комдемпропагандистские трюки.
Я постоянно общаюсь с актерами ефремовского театра — они также убеждены, что разделение ничего хорошего не дало, потому что мы — единой организации. Сиамских близнецов нельзя разъединить — в них единая система кровообращения, единые органы жизнеобеспечения. И тут словно человека разрезали. У нас на глазах произошло уничтожение одного из столпов русской культуры и... с нашим участием, но при этом — ни тени смущения, угрызений совести. Не забыть бы потом имена исполнителей.

— Сегодня они в первых рядах застрельщиков демократии и плюрализма. Но лично я нисколько не удивлюсь, если те же борзописцы завтра обвинят в расколе МХАТа Доронину, а они-де радели за его сохранение, и от статеек своих в демократической периодике откажутся. Вам так не кажется?
— Не так давно Караулов раздраконивал Бурбулиса по телевидению. Один вопрос меня поразил: «Если у вас с этой реформой ничего не получится, будет полный крах, вы застрелитесь?» «Да никогда в жизни!» — парировал госсекретарь.
Вот в чем знамение времени! Мы живем в эпоху бесстыдства. «Реформа» МХАТа с блеском  провалилась,  и  никто не застрелился.
А началось-то все с публикации в «Огоньке». Это был сигнал к беспрецедентной травле Дорониной и тех актеров, которых Ефремов бросил. Насколько же извращено общественное сознание, если судили и обвиняли не истинных преступников, а их жертвы, причем абсолютно невинные.

— Так, может быть, само решение о разделе и было результатом несостоятельности Ефремова как художника? Если мне не изменяет память, то накануне раздела провал следовал за провалом: «Дядя Ваня», «Серебряная свадьба», а дебют «ефремовского» МХАТа — «Перламутровая Зинаида» — словно проклятьем сошел на вновь открытую сцену здания в проезде Художественного. Правду об этом только Наталья Радько в «Советской России» написала...
— Это была уже агония. Приход Ефремова из «Современника» — по-моему, результат творческого упадка, исчерпанность той миссии, которую он выполнил в «Современнике». Там он как бы достиг своего потолка, а во МХАТ пришел на почетную пенсию.
После раздела быстро испарилась эйфория Ефремова по поводу создания «труппы звезд». «Звезды» театр не создают, а только украшают. Станиславский и Немирович приглашали мастеров, но, прежде всего, они их воспитывали. Театр создают ансамбли, лидеры — всего лишь их атомная решетка. Ведь не от хорошей жизни эти «звезды» сегодня разбегаются, оставаясь на спектакль, роль, но только не в коллективе.

— Однако и доронинский МХАТ, не будем кривить душой, не избежал противоречий и раздоров. Но вот что удивительно: первые два года, когда ваша труппа работала на сопротивление — истово, самоотверженно, талантливо и одерживала творческие победы, придворная критика вас регулярно уничижала, всячески высасывала из пальца победы Ефремова. Сегодня же их неприязнь возросла втрое...
— Да, было бы непростительным лукавством не замечать существующих проблем, и они тоже последствия раскола, хотя первые два-три сезона не предвещали грозовых туч.
Энергия «отвергнутых» была очень высока, направлена на созидание, творчество, художественный поиск. У нас остались сильные актеры старшего и среднего поколения, к нам пришли современные авторитетные режиссеры — С. Данченко, А. Борисов, Р. Виктюк, В. Белякович...
Наш МХАТ на распутье, перед необходимым выбором. Сможем ли мы обрести второе дыхание, точно определить нравственные, духовные приоритеты? От этого зависят наша выживаемость, наша способность перехватить инициативу, завладеть ситуацией.

— Кризис театрального искусства коснулся не только актёров, режиссеров, но прежде всего драматургии. Вчерашние ее флагманы за шесть лет не выдали ни одного мало-мальски приемлемого опуса, хотя много слов произнесли о вожделенной свободе — вот, мол, теперь мы такое напишем, все ахнут. Ахнули — где же обещанные шедевры?

— Да, было время — пьесы писали и «правые», и «левые», сегодня — никто. Конъюнктурные поделки и инсценировки в расчет я не беру. В чем причина? Сбита стрелка. Почтового голубя встряхнуть — он теряет ориентир. А тут не то что драматурга — целый народ встряхнули, и все стрелки оказались сбитыми, циферблат компаса стерся.
Замечательно написал в одной из своих автобиографий Иван Алексеевич Бунин: «Известности более менее широкой я не имел долго. Я не касался в своих произведениях политической и общественной злободневности, я не примыкал ни к одной литературной школе, не называл себя ни декадентом, ни символистом, ни реалистом. А между тем судьба русского писателя за последние десятилетия часто зависела от того, находится ли он в борьбе с существующим государственным строем. Вышел ли он из народа, был ли в тюрьме, на каторге, или от его участия в литературной революции, в той литературной революции, которая в большей степени из-за подражания Западной Европе столь шумно делалась в эти годы среди бурно развивающейся в России городской жизни, ее новых критиков и новых читателей из молодой буржуазии и молодого пролетариата».
В этой ситуации оказались сегодня многие. На всю мощь подключен пропагандистский аппарат демократов-необольшевиков, напоминающий большой сепаратор: беленьких — налево, черненьких — направо. И опять, как в 20-е годы, не по таланту и уму, а по «принадлежности». Сегодня такое время, что нельзя прошмыгнуть, увильнуть, вывернуться. Необходимо нечто иное, существенное: гражданственность, патриотизм, воля.