Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697-87-73, +7 (495) 629-81-65

Возвращение "Чайки"

01.01.1969

… Именно поиск определенного мировоззрения, той самой общей идеи, о необходимости которой так настойчиво, явно под подсказку самого Чехова, напоминает Треплеву Дорн, стал в новом мхатовском спектакле мучительно напряженным, страстным, волнующе мобильным и действенным.
В первую очередь это относится к той Нине Заречной, какой оказалась С. Коркошко. Ей спектакль обязан самыми сильными и глубокими впечатлениями. И прежде всего тем поразительно сложным и психологически емким решением, какое обрел на сцене МХАТ гениальный по своей драматургической мощи и простоте, четвертый акт чеховской пьесы.
На первый взгляд может показаться, что С. Коркошко играет в роли Нины Заречной трагедию юношеского идеализма, восторженного, но прекраснодушного и наивного, неизбежно разбивающегося при столкновении с беспощадной грубостью жизни. Но это только первый, так сказать экспозиционный, пласт роли. Да, та жизнь, которую видела в своих высоких и чистых мечтах Нина, ничего общего не имела с жизнью, доставшейся ей в удел. Но самое важное в роли для Коркошко все же не в этом падении с облаков на камни реальности. Главное для нее в том уроке, который Нина извлекает из своих поражений. Недаром этот урок и сегодня поражает нас своею человеческой красотой и мудростью.
УРОК этот вовсе не сводится к призыву терпеливо нести свой крест, хотя именно эти слова и произносит, как последний итог, в своем завершающем объяснении с Треплёвым Нина. Нет, главное, чему научилась в своих скитаниях Нина, состоит не в умении терпеть, а и умении отделить мелочное, преходящее, ничтожное от того единственно истинного и высокого, ради чего стоит жить дальше.
Нина находит это истинное в призвании актрисы. Но и это не главное в том итоговом решении, на котором с поразительной душевной силой настаивает в финале пьесы Коркошко. Главное в том, что Тригорин оказался неправ: «Я — чайка, нет, не то», - как в бреду, все снова и снова повторяет Нина формулу из задуманного Тригориным сентиментального рассказа. И она действительно не чайка, которую неизвестно зачем подстрелил проходивший мимо охотник, а человек, способный все вынести и победить ради овладевшей им идеи. Даже свою любовь к Тригорину, не менее глубокую и горькую, чем та любовь, которая ломает, обрекая на душевный крах и любящую Треплева Машу, и самого Треплева.
Для того, чтобы эта мысль спектакля прояснилась до конца, необходимо еще понять настойчивость, с которой режиссер стремится вывести на первый план тему юношеской пьесы Треплева. Обычно монолог «Мировой души», который произносит впервые вступающая на подмостки любительского театра Нина Заречная, звучит в постановках «Чайки» обособленно, как пьеса в пьесе, не сливаясь с движением других тем и мотивов. В трактовке Ливанова этот монолог приобретает значение лейтмотива настолько, что режиссер даже не останавливается перед тем, чтобы дважды нарушить волю автора пьесы. Во втором акте он заставляет Нину повторить свой монолог, хотя в пьесе Нина решительно отклоняет эту возможность. В четвертом же акте режиссер резко разрывает объяснение Нины с Треплёвым, перенося его завершающую часть на озеро, где впервые была осмеяна их общая юношеская мечта об искусстве, способном подняться над Пошлостью окружающего мирка.

Наверное, не раз еще чеховеды оспорят это своеволие режиссера, но прежде, чем они это сделают, нам хотелось бы понять руководившую Ливановым мысль. И мы поймем ее, если припомним, как Коркошко читает свой знаменитый монолог. Как только не читали его актрисы! То словно бы под подсказку Аркадиной, как «что-то — декадентское». То мягко обыгрывая любительскую беспомощность юной дебютантки. То с трагической многозначительностью и пафосом. А у Коркошко он звучит как сокровенное и лично для нее бесконечно важное раздумье. О человеке и о его месте во Вселенной.
О неизбежности конечного распада, которое настигнет всех нас, если мы не поймем нашей общей ответственности и перед жизнью и перед собой.
И то, что спектакль трижды, всякий раз в новой тональности, возвращает нас к этой мысли о человеке и его ответственности перед будущим, о его месте во Вселенной, придает особую философскую глубину накапливающимся в нем противоречиям. В том числе и тому противоречию, которое так и не дает Нине и Треплеву найти друг друга