Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697-87-73, +7 (495) 629-81-65

Валентин Клементьев: Профессия должна сливаться с судьбой артиста, а не уводить в какие-то психические тупики

01.03.2001

Более десяти лет назад на сцене МХАТ им. Горького сыграл свои первые роли молодой актер. Его превосходные внешние данные и несомненная одаренность обратили на себя внимание зрителей. Сегодня заслуженный артист РФ Валентин Клементьев - исполнитель центральных ролей в очень многих спектаклях театра, главным образом в классическом его репертуаре.

- Валентин Валентинович, в вашей актерской судьбе был эпизод, который не прошел незамеченным: в спектакле Р. Виктюка "Двое на качелях" вы сыграли в дуэте со знаменитой балериной Натальей Макаровой.

- Действительно, об этом много писали в газетах, но для меня это событие девятилетней давности произошло достаточно случайно. Если не ошибаюсь, я должен был выручить какого-то артиста. Необычным было то, что в спектакле участвовала популярная балерина. Для того времени это, может быть, было ново, а сейчас к этому привыкли: в драматических спектаклях выступают и балерины, и оперные певицы, и эстрадные актеры. Я тогда даже не очень вник во внутритеатральную ситуацию и до сих пор не уверен, чья это была идея: то ли Макаровой, то ли Виктюка. Возможно, что с ее стороны тут присутствовали побуждения творческие, к которым примешивалась доля ностальгии актрисы, вернувшейся на родину после долгих лет эмиграции. По-моему, это был творчески не очень удачный эксперимент. Спектакль прошел раз пятнадцать, и на этом все закончилось. Я бы не утверждал, что для меня это был какой-то серьезный рубеж - скорее проходной эпизод.

- После театрального института вы работали в гастрольном театре. В чем состояла особенность этой работы?

- Это было 18 лет назад. Существовал такой Московский областной театр, один из трех или четырех такого рода. Там я проработал с перерывами шесть сезонов, и это были замечательные годы моей жизни, потому что театр был совершенно необычный: колоссальное количество гастрольных поездок и премьер. Я до сих пор считаю, что это была великолепная профессиональная школа, школа ремесла в хорошем смысле, замечательный тренинг, полное отсутствие таких примет столичной театральной жизни, как звездная болезнь и т.п. Некоторые сезоны насчитывали до 200 гастрольных дней, охватывавшие 15-16 городов. Мы объездили театральные города не только всей России, но и всего Союза. Театром руководил знаменитый директор Исидор Михайлович Тартаковский, это было его детище, он очень грамотно выстроил работу театра. К сожалению, этого человека уже нет на свете. Жизнь изменилась, сейчас такого рода театр не мог бы просуществовать, а тогда это было замечательно! Я с большой теплотой вспоминаю то время.

- Несмотря на то, что в поездках вы были лишены привычного комфорта?

- По молодости лет все это воспринималось и переносилось достаточно легко. Неудобства компенсировались количеством впечатлений, сопровождавших такие поездки. Тогда для меня это было значительно существеннее, чем какие-то издержки или неудобства, хотя их особенно-то и не было, все было вполне нормально.

- Трудно было заучивать такое большое количество ролей?

- Собственно, если мы оглянемся на 100-150 лет назад, русский театр так всегда и работал. Я считаю, что это вполне естественно, это часть профессии, это организует актера, тренирует работу мозга и т.д. За неделю актеры учили огромные роли, и выпускались качественные спектакли. Это сегодня, в тепличных условиях, мы уверены, что надо полгода учить текст, а тогда срочно выучить роль было обычным делом. Особенно для русского передвижного театра, да и в столичных такая быстрота тоже практиковалась. Вот когда пришел век тотальной режиссуры, когда режиссеры в течение года стали шлифовать свою концепцию, тогда и наступили послабления в заучивании ролей. На самом же деле обладать предельно тренированной памятью и вниманием - норма для артиста.

- Валентин Валентинович, как вы пришли в театральное искусство, сыграли ли роль семейные традиции, чье-то влияние?

- Никаких традиций не было, а вхождение в дело было таким. Я учился в техническом вузе, и так случилось, что круг моих знакомств расширился, рядом появились люди, учившиеся в театральных институтах, работавшие в театрах, и по какой-то инерции я пошел в ГИТИС. Все это было в довольно спокойном режиме. У меня каких-то серьезных форс-мажоров в судьбе вообще не было. Я легко поступил, достаточно легко учился, закончил, сначала работал в одном театре, сейчас вот уже 12 сезонов работаю в Художественном театре имени Горького.

- Вы ведущий актер театра, играете центральные роли. Нет ли желания блеснуть в эпизоде, как, например, блеснул когда-то актер вашего театра А.П. Кторов в "Плодах просвещения"? Да много и других примеров.

- Мне дают большие роли - я их играю. Если театру будет необходимо, чтобы я сыграл эпизод, - с удовольствием его исполню. Вообще в нашей профессии надо быть готовым ко всему, даже к тому, что любой день может оказаться твоим последним днем в театре. Такова моя философия.

- Ощущаете ли вы груз ответственности как мастер, на котором лежит во многом судьба репертуара, реакция зала и т.п.?

- Мое отношение ко всему этому несколько иное. По-моему, ощущение актером какой-то своей сверхзначимости в театре может только навредить. Есть работа, которой ты должен соответствовать внутренне и профессионально. Если зритель приходит, если зал заполняется, если есть успех, значит, все нормально - вот критерий. А мысли о какой-то глобальной ответственности, о том, что ты несешь нечто неподъемное... нет, этого нет.

- Вашим театром руководит выдающаяся актриса. Какой отпечаток накладывает это на репертуар, на внутренние взаимоотношения?

- Несмотря на то, что Татьяна Васильевна теперь уже состоявшийся режиссер, многие ее спектакли пользуются успехом, некоторые прошли по 100 и 200 раз, - наш театр прежде всего актерский. В этом его особенность. Как режиссер Т. В. Доронина выстраивает актерский театр, то есть такой театр, в котором над актером нет самодовлеющей режиссерской концепции, которую исполнители обслуживают. Театр живет внутренним пониманием того, что такое артист на сцене. Режиссура Дорониной - это подача артиста и предоставление ему возможности самому реализовать предложенный режиссером замысел. В этом и достоинство, и сложность, потому что предложенное ею - это рисунок очень большой актрисы и не каждый может "пропустить" его через себя. Авангардные постановки приходят и исчезают, в них, как правило, присутствует некая умозрительная концепция, а актер все-таки устроен эмоционально, и часто в таких спектаклях видна отдельно режиссура и отдельно - артист на сцене. В этом смысле у нас, мне кажется, более органичное соединение. Это традиционный русский театр, который был и 100, и 200 лет назад. Такой театр будет всегда.

- Помимо художественного руководителя, в вашем театре ставят спектакли и другие артисты, и весьма профессионально. У вас не возникает желания попробовать себя в режиссуре?

- Таких планов у меня нет, потому что это особая профессия. И еще нужна серьезная внутренняя потребность этим заниматься. Пока я в себе ее не ощущаю. Представить себя в этом качестве я могу, потому что достаточно много занимаюсь вводами. Почти в половине спектаклей я занимаюсь тем, что ввожу артистов. Но это несколько иная вещь, что-то близкое к педагогической работе. Я думаю, что для меня все закончится актерством, и этого вполне достаточно на самом деле. Даже играть только одного Несчастливцева хватит на всю актерскую жизнь.

- Что для вас важнее или привлекательнее - процесс репетиций или игра в спектакле?

- Здесь для меня нет однозначности, многое зависит от определенного периода в жизни. Интересно, когда ты работаешь-работаешь - и вдруг объем зрения расширяется и чувствуешь, насколько ты повзрослел и изменился. Вот это фиксировать через работу любопытно, а такое ощущение может настигнуть тебя на разных стадиях -и в спектакле, и на репетиции, и даже на читке. Все это единый процесс, который я бы не делил. Более того, я вообще не отделяю этот процесс от своей жизни, судьбы. Для меня творчество связано с происходящей судьбой, с тем, что видишь и вне театра, и внутри театра; все это очень тесно связанные вещи, движение одной линии. То есть работа для меня - часть жизни, и наоборот. В этом смысле я не фетишизирую профессию. Я не принижаю ее, а просто полагаю, что профессия очень органично должна сливаться с твоей судьбой, а не уводить в какие-то психические тупики, подъемы, спады. Мне кажется, здесь есть опасность потерять почву под ногами и оказаться у порога трагедии. Все-таки надо твердо стоять на земле, хотя наша профессия, безусловно, предполагает какую-то романтичность, приподнятость, но романтичность должна иметь место на сцене, а искусственно культивировать ее в жизни -достаточно опасный путь.

- В первой постановке пьесы "На дне" актеры Художественного театра во главе со Станиславским изучали быт ночлежки на Хитровом рынке в Москве. В вашем же спектакле, поставленном В. Беляковичем, нет быта, зато есть некая космичность: прожектора, дым, ряды нар, уходящие в глубину сцены. Не мешают эти постановочные условия вашему Сатину?

- Несмотря на, казалось бы, "немхатовскую" организацию пространства в этом спектакле, есть аргументы и в пользу такого сценографического решения. Один из них, скажем, такой: спектакль посещают в основном школьники старших классов. Для того чтобы они пришли в театр и сосредоточили внимание на сцене, нужен непривычный театральный язык. Та образность, которую сочинил режиссер, эту задачу как раз и выполняет: этот язык зрителям близок, зал заполняется, зрители на спектакль идут. Мы же, его участники, стараемся существовать на сцене в соответствии с психологической правдой героев. Так что ничего несовместимого там нет.

- Почему в речи вашего героя слышатся интонации уголовника?

- Это же написано в пьесе Горьким: человек сидел в тюрьме. Мы в этом спектакле играем ситуацию, в которой время не очень точно обозначено, поэтому прислушиваешься к тому, что можно привнести на сцену из сегодняшнего дня. Тема тюремного прошлого человека в России всегда была вечной. У нас страна, в которой огромное количество людей прошло через это. И Горький эту сторону российской действительности не обошел. Я так и воспринял Сатина, в нем эта тема, этот фон есть, и я сознательно задал роли соответствующую интонацию. С другой стороны, это попытка отойти от стереотипа Сатина, который декларирует высокие истины и к которому якобы ничто плохое не пристает.

- До последнего времени вы играли положительных героев, а в прошлом сезоне сыграли отрицательного - Мурова в "Без вины виноватых". Это непривычно для вас?

- Особенность этой работы в том, что мы все время что-то корректируем, хотя спектакль идет уже год. Татьяна Васильевна перед каждым спектаклем оговаривает какие-то новые нюансы. Муров совершил предательство, а хочет выглядеть благородным. Мне же не хочется оставлять ему такую возможность. Мы ведь привыкли не сгущать краски, стараемся оправдать человека, а вот здесь не получается - Островский не позволяет. А уж он-то таких людей, как Муров, знал превосходно. То же самое происходит у меня в "Лесе" с Несчастливцевым. Столько в нем изменений произошло за восемь лет! И это для меня самое интересное в работе, более того - это единственное, чем стоит заниматься в искусстве: фиксировать изменения в себе, в жизни и переносить их в спектакль. А выстроить определенный рисунок и в течение многих лет делать в нем одно и то же - не интересно.

- В двух спектаклях - "...Одна любовь души моей" (по поэмам "Полтава" и "Анджело") и "Версия "Англетер" - вы соприкоснулись с поэзией Пушкина и Есенина. Что для вас значат эти работы?

- Прикоснуться к поэзии гениев отечества -это подарок судьбы. В "Полтаве" нет непосредственно образа поэта, я существую в этом материале "от автора", а в спектакле о Есенине есть прямая персонификация, я играю поэта, читаю его стихи. Для меня это была одна из самых сложных работ: ведь надо было ощутить некое человеческое соответствие такой личности гигантского масштаба, как Сергей Есенин. Вот эту роль я могу назвать этапной.

- Чье мнение для вас ценно в работе над ролью?

- Главное для меня - мои собственные ощущения и мои мысли по поводу своих работ. Любая зависимость от кого бы то ни было в этом смысле малопродуктивна для артиста.

- У вас есть любимая роль?

- Я могу сказать: моя любимая роль - это Соленый в "Трех сестрах". Это действительно любимая работа, даже не могу понять почему. В этом спектакле я и Вершинина играл, который, казалось бы, должен быть мне ближе.

- В роли Соленого вы повторили грим Б.Н. Ливанова и его манеру держать руку за спиной?

- Дело скорее в том, что сам персонаж подражает Лермонтову. Так предполагает сам автор. Ну, и, конечно, было желание в чем-то быть созвучным прежним выдающимся исполнителям, потому что, по замыслу Дорониной, мы восстанавливали спектакль, поставленный Немировичем-Данченко в 1940 году, в тех же мизансценах, декорациях и костюмах. Вполне естественно, что, если великий артист нашел точные характеристики образа, было бы глупо говорить: нет, я ни в коем случае не буду использовать найденное до меня. Почему? Борис Николаевич Ливанов проложил верный путь, и надо по нему идти. Я не знаю, о Чем мыслил великий артист Ливанов, но думаю, что, будучи одним из самых масштабных мастеров Художественного театра, он жил значительно более мощными ассоциациями, чем я. Но я в своем времени по-своему понимаю и чувствую Соленого. Кроме того, здесь еще присутствует проблема проникновения в вечные вопросы бытия, вскрытые автором. Эта задача стоит перед актером всегда, если работаешь со значительной драматургией. А у нас в театре идут Булгаков, Островский, Чехов, Горький - это колоссальные, потрясающие личности.

- Валентин Валентинович, может ли вас что-либо выбить из роли на сцене?"

- Меня ежедневно что-то выбивает, и именно с тем, что меня выбивает, я и выхожу на сцену. Если бы меня ничто не выбивало, я, наверно, занимался бы другой профессией. С тем, что воздействует на меня в жизни, я и выхожу на сцену. Именно воздействует, а не выбивает, это точнее. Актер поневоле "пропускает" через себя все, что происходит вокруг, в жизни, с людьми, и его сострадание (а не страдание) увиденному и является опосредованным Предметом его искусства.

- Испытывали ли вы влияние других актеров?

- Очень часто испытывал влияние многих актеров. Без этого воздействия нет и театра. Я начал входить в искусство в 70-е годы, когда театр находился в конце пика театрального бума, когда было много потрясающих артистов. Конечно, это воздействовало. Увлекал внутренний мир, который являл на сцене талантливый актер, и это было часто. Сейчас, может быть, не так высок уровень и нет такого количества прекрасных мастеров. Но я не могу сказать, что перенял чью-то исполнительскую манеру, что-то взял в свой багаж, как-то трансформировал, нет.

- Вы посещаете московские театры?

- Я в театры вообще практически не хожу, и не потому, что скептически отношусь к работе коллег, - просто мне в жизни хватает своего театра и присутствия в нем, и нет необходимости в подпитке со стороны.

- Каковы ваши отношения с кино и телевидением?

- Практически никаких отношений нет. Видимо, сказывается обоюдное отсутствие интересов. Внутреннего желания проявить себя в этой области у меня нет. В начале пути я как бы понимал, что это нужно, но серьезных действий не предпринял в этом направлении. С той стороны предложения существуют, но меня останавливает абсолютное отсутствие приемлемого драматургического материала. А работать только ради каких-то актерских амбиций не хочется.

- Расскажите, пожалуйста, о вашей семье, о том, как любите отдыхать, чем увлекаетесь помимо работы.

- Моя жена Татьяна Шалковская тоже актриса нашего театра, у нас двое маленьких детей. Отдых - это всегда российская глубинка. Спортом заниматься времени нет, а хобби - только чтение книг. От телевидения и видео пока удается дистанцироваться и детей дистанцировать. Вот и весь круг жизни.

- Валентин Валентинович, ваш театр продолжает традиции русской актерской психологической школы. Каково ее будущее, на ваш взгляд?

- Я думаю, что эта традиция вечная. На этой основе русский театр состоялся как величайшее явление мировой культуры. Эта традиция сейчас как-то трансформировалась, она отодвинута в сторону, есть и попытки ее дискредитации. Поиски иных направлений в искусстве должны идти, но эта школа - все равно основа, потому что она вытекает из нашего мироощущения, мировосприятия. Я убежден, что будущее за этой традицией, она вечна и бесконечна. Пока будет Россия, будет и русский психологический театр.