Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697 87 73, +7 (495) 629 81 65

«Российская газета»: Театр на «Лавре». Эдуард Бояков: «Ломать в МХАТ нельзя, но необходимо строить»

29.03.2019

Новый художественный руководитель МХАТ им. М. Горького, известный театральный продюсер, создатель «Золотой маски» Эдуард Бояков рассказал «РГ», почему в театре нельзя ничего ломать, но необходимо строить, как найти свой театральный язык и почему он уволил нетрезвого актера.

Мягкий десант

«РГ»: Вы с Сергеем Пускепалисом и Захаром Прилепиным пришли в МХАТ, говоря языком 90-х годов, как команда эффективных менеджеров? Но при этом выбрали мягкое вхождение…

Бояков: «Мягкой тактике» не было альтернативы. И это не «удобства ради», а просто по-другому не может быть. Ни я, ни Сергей Пускепалис, ни Захар Прилепин не пришли бы сюда что-то ломать. МХАТ придуман не нами и даже не Татьяной Дорониной, сохранившей в театре преемственность и уберегшей его от множества современных разрушительных искушений (вседозволенность, отсутствие вертикали, отношение к пафосу, как к чему-то позорному), за что ей стоит быть благодарным. Я ценю ее религиозность. У нас на женском и мужском этаже в актерском фойе стоят большие иконы, и они останутся. Но МХАТ – обречен как на преемственность, так и на новаторство тоже. Просто потому, что любое театральное поколение обязано быть новаторским. Предъявлять новых драматургов, режиссеров, композиторов, актеров. Горький и Чехов были радикальнейшими авторами своего времени. Радикально-современными людьми. Насколько Чехов ломал структуру, синтаксис, драматургию классической пьесы! А Горький ломал «темы», вскрывал огромные социальные слои и вопросы, ранее неинтересные театру. Герои, которых он вывел в «На дне», эта невероятная фреска – были абсолютной художественной революцией. И нам нужно сегодня искать новых драматургов и режиссеров. Центр нашего репертуара составит русская классика и классика вообще, но мы никому не станем присягать: наша задача только сохранять сделанное великими предшественниками. Я не археолог, не музейщик, я человек театра. А театр – это активная, очень радикальная практика. Он ищет, пробует, предъявляет что-то, чего не существовало. Показывает то, что нельзя было показывать еще поколение назад. И мы обязаны говорить от имени молодого поколений. Мы обязаны пригласить в театр профессионалов – режиссеров, актеров, сценографов, драматургов – которым 20 лет. Мы должны найти среди них таланты.

Скажи нам что-нибудь на своем языке

«РГ»: Значимым, интересным, великим театр все-таки делают режиссеры. Он интересен прежде всего своим художественным языком. Последний«язык», которым говорил ваш театр, был язык создателя«Современника» Олега Ефремова. Как вы, как худрук театра, собираетесь искать режиссерский язык – или режиссерские языки для МХАТ? Пока заметно движение в сторону«серебряного века», в сторону русского – или древнерусского – мира (я имею ввиду возможную постановку«Лавра» Евгения Водолазкина), а по«Сценам из семейной жизни», поставленным Кончаловским, видно, что вы не брезгуете и развлекательным направлением – своего рода киноспектакль с кинозвездами, зал полон.

Бояков: Ой, не торопитесь с выводами о Кончаловском. Тут некоторые неискушенные зрители, уже поспешили указать на его «антрепризность», но у этого спектакля лишь видимая простота. Я бы говорил о его чрезвычайной многослойности. Кончаловский показывает этим спектаклем, что в нашем театре могут быть актуальны и две фигуры на сцене – психологический, камерный дуэт – без каких-либо спецэффектов. Хотя у нас будут и спектакли, где 50 человек танцуют на сцене. Новые люди в театре обязаны быть новаторами. И радикально современными, как Чехов и Горький когда-то. Но вернемся к вопросу о театральном языке. Да, театр случается не тогда, когда построено здание или найдены «звезды», не когда вокруг него происходит что-то модное, а когда возникает новый театральный язык...

«РГ»: И у вас есть эти амбиции?

Бояков: Не просто амбиции, а уверенность, что мы в состоянии сказать что-то на «своем» языке. Но это будет не один язык. Мои режиссерские амбиции – не доминирующие, я уже сказал на встрече с труппой, что в первом сезоне ничего не буду ставить. У нас есть режиссеры, в которых я верю, и от которых жду рождения нового языка. Кроме Кончаловского, с которым мы сейчас обсуждаем следующую серьезную работу – про 90-е годы, есть еще три важных для меня режиссера. Во-первых, Пускепалис, представитель школы Фоменко, уже репетирует «Последний срок» Распутина, и это хороший знак. Мы собираемся держать в театре фоменковскую ноту, особенно ноту его «Одной абсолютно счастливой деревни» с пронзительной темой народной совести, морали, войны. Во-вторых, Руслан Маликов будет ставить у нас пьесу белорусского автора Ивана Крепостного «Последний герой». Это пьеса про поколение русских офицеров, которым сейчас под 80, но еще это, надеюсь, будет высказыванием про поколение МХАТовских стариков. Ну и про конфликт поколений конечно. Маликов – режиссер лучших спектаклей в театре «Практика» («Небожители», «Кеды», «Собиратель пуль»), и с ним также связана линия поиска собственного режиссерского языка. Руслан удивительно слышит современный текст! Третья важная фигура работала в МХАТ, которым руководила Доронина. Когда я пересматривал репертуар, я обратил внимание на работы Александра Дмитриева, и особенно на его спектакль «Отцы и дети» по Тургеневу. Это работа хорошего режиссера, классического подхода к классическому тексту. Его спектакль из жизни довикторианской Англии – про любовницу адмирала Нельсона леди Гамильтон, самого адмирала, его жену – про сложный любовный треугольник и моральный выбор каждого героя – одна из ближайших премьер. Знаете, связь с авангардом, новой пьесой, современными технологиями сейчас можно отыскать везде, а вот сакральную фигуру театрального актера в классической пьесе – только в Лондоне. Представляете, там театральные актеры отказываются сниматься в кино. Некоторые получают по 10 тысяч фунтов за выход на сцену. Но и отрабатывают их по полной. Их великая манера сводится к одному – к возможности современно играть вечные пьесыXVIII века. Не меняя лексики, не вставляя в текст фразочки про мобильный телефон, но превращая – ритмически, психологически – классические пьесы в абсолютную современность. Эта ориентированность на невероятно интеллектуального, логоцентричного, способного донести длинную мысль английского актера очень важна. Я уверен, что с Дмитриевым мы сможем ставить и Островского, и Грибоедова, и Достоевского и Тургенева. Всю русскую классику. Не знаю, как насчет Сумарокова и Тредиаковского, но Фонвизина точно можно сделать современно звучащим. Театр – это не дешевый социальный ритуал, не место отдохновения несчастных в личной и профессиональной жизни тетушек. Нет, это пространство интеллектуального напряжения. А оно может возникнуть только тогда, когда актеры найдут в Островском сегодняшнюю драму. Очень волнующий шаг для меня это, конечно, постановка «Лавра» Евгения Водолазкина. Я недавно снова перечитал роман, в который и так был влюблен, а перечитав, понял, что спектакль по нему почти невозможен, но мы обязаны это сделать. В русской литературе 150 лет не было религиозного романа (если не считать таковым «Мастера и Маргариту»), но Водолазкин ответил на этот вызов. Даже пересыпанный постмодернистскими словечками, это безусловно религиозный романXXI века. Скоро мы начнем его ставить.

«РГ»: Правда, что вы собираетесь позвать что-то поставить у вас Константина Богомолова?

Бояков: Я готов общаться с самыми разными режиссерами, в том числе и с неожиданными. А у Богомолова мне понравилась «Слава» в БДТ у Могучего.

Империя нам в помощь

«РГ»: Один театральный критик заметил:«Бояков человек амбициозный, но хороший театр не создать на великодержавной идеологии».

Бояков: Наоборот, искусство вообще и театр в частности хорошо вырастают на имперской почве. Разве Голливуд – не имперское искусство? И европейский театр всеми ногами стоит в имперском прошлом: Мольер, Кальдерон… Кстати, именно империя родила дискурс о «маленьком» и «лишнем» человеке. И артхауз – тоже, кстати. Годар не мог появиться в Эстонии (пусть простят меня эстонцы), только на массивных фундаментах империи.

«РГ»: А как же великолепная театральная режиссура в маленькой Литве?

Бояков: Но это советская режиссура, а Советский Союз был империей. И все они – и Някрошюс, и Коршуновас, и Вайткус, и Туминас – выросли на имперской литературе и нашей школе. Только большая идея, только большой стиль. Мы должны возвратить России право представлять этот стиль. Поэтому я и веду разговор о МХАТ как о русском доме. И патриотизм наш с Прилепиным и Пускепалисом абсолютно естественен, он упирается в эстетику, а не в политические амбиции. Мы никогда не будем обслуживать какую-то партию, мы самостоятельные люди. Но у нас есть убеждения, и вера в то, что Россия заслужила великий театр. И если мы себя подключим к розетке русской культуры – к театру, который создавали совсем недавно Гергиев, Додин, Гинкас – то что-то получится.

«РГ»: Почему вы уволили актера за то, что встретили его в антракте пьяным?

Бояков: 26-летний Михаил Чехов писал в записной книжке Станиславского, что клятвенно обещает не только не употреблять алкоголь, но даже не входить в дом, где его употребляют. Я не настолько категоричен, но не требовать дисциплины не могу. Если мы говорим о строительстве театра, то театр, в отличие от индивидуальных практик, будь то опыт Высоцкого или Курта Кобейна, не терпит таких вещей. Пьющие актеры – да, есть, а пьющих создателей театра – не было, и нет. Я сам не пью, хотя позволяю после премьеры накрыть в театре фуршет с вином. Боюсь, что вы не задумываетесь, насколько катастрофична сегодня ситуация в культуре с этой точки зрения. Вся популярная культура – музыка, кино, контемпорари арт – завязана на потребление тех или иных веществ, и алкоголь тут самое легкое. Чтобы нам выжить, сохранить себя и свое великое культурное наследие, мы должны быть готовы к очень серьезным шагам. Нам надо вернуться к тому, в чем так убедителен писатель Водолазкин – к теме аскезы как бескомпромиссного личного пути. Время требует от нас быть героями не на войне, а в рутине. Пусть на Западе пробуют расшатывать мораль на темах трансгуманизма или гендера. Нам надо стараться все делать «на чистой энергии». Это радикальнее спектакля про инцест или гомосексуализм… Созидание – самая радикальная и актуальная практика. Мы будем служить этому.

Елена Яковлева, «Российская газета», 28 марта 2019

Фото: Сергей Михеев