Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 629 81 65, +7 (495) 690 20 84

Профессия для хорошо воспитанных людей

15.11.2011

Интервью с народным артистом России В.В. Клементьевым

Практически каждый ребёнок мечтает сняться в кино. И часто дети в кино попадают случайно. Приходит в школу или детский сад режиссёр и отбирает ребят для фильма. Так, случайно, и шестилетний мальчик Валя попал в 1967 году на съёмки фильма Павла Арсенова «Спасите утопающего». Быть актером на тот момент ему не очень-то и хотелось. Впрочем, не хотелось и позже, иначе не поступил бы Валентин Клементьев в технический вуз, а пошёл бы прямиком в театральный. И вот сегодня, спустя 44 года после первого актёрского опыта, народный артист России Валентин Валентинович Клементьев отмечает свой 50-летний юбилей в роли Короля Людовика XIV – 9 ноября на сцене МХАТ им. Горького бенефис «Комедианты господина...»

– Валентин, вы к актёрской профессии случайно пришли? Вы ведь не мечтали в детстве о кино, о театре?

– Не мечтал в детстве о театре. И даже работая в театре, не мечтал о том, что я буду в нём всю жизнь работать. Просто я считаю, что это профессия, в которой каждый день работы может стать последним. Это моё кредо. Потому что в театре, мне кажется, нужно себя настраивать на то, что всё может закончиться внезапно, а может и не закончится...

– Это в жизни любого человека, независимо от профессии может произойти. Но что вы имеете в виду – что придёт режиссер, который не захочет с вами работать?

– Один из факторов – приход режиссёра, а самое главное – это то, что внутри человека происходит. Если пропадает интерес, остаётся что-то совсем такое тяжёлое и мучительное, то всё заканчивается. Ведь работа не может быть мучительной. Пока сохраняется, назовём это словом азарт, имеет смысл этим заниматься.

– «Валентин» – это такое сильное имя. А у вас оно дважды сильное – Валентин Валентинович! Вы сильный человек?

– Назвать себя сильным во всех компонентах не может никто. Но в некоторых компонентах я себя ощущаю достаточно уверенным. Поэтому, может быть, да – сильный!.. Насчёт дважды сильный – вряд ли.

– Приходилось ли вам когда-то свою физическую силу испытывать?

– Мне каждый день на сцене приходится испытывать свою физическую силу. Потому что это прежде всего физическая работа, физическая затрата.

– Я из последних ваших ролей видела полковника Савельева в спектакле «Так и будет» Такой уверенностью от пьесы веет! Наверное, потому, что она написана К. Симоновым в преддверии победы.

– Конечно, она должна была сообщать уверенность. Безусловно. Но она сама по себе, даже вне контекста того, что написана в 44-м году, это просто хорошо написанная пьеса, с хорошей историей, интересными характерами!

– В чем суть актёрской профессии? Это разговор со зрителем, когда есть что сказать, что обсудить?

– Прежде всего это внутреннее. Это на выходе уже ощущение обратной связи. Оно существенное, конечно, но не определяющее. Даже вряд ли сумею в длительном разговоре сформулировать, в чём заключается суть профессии. Для каждого она, безусловно, индивидуальна. Во всяком случае, мотив побудительный – он точно у всех разный. И поэтому разный результат – думаю, даже если люди одинаково одарены. Потому что это соединение черт характера. Когда сложных, несовместимых, тогда получается результат крайне любопытный. А если человек «нормален», не сверхамбициозен, не готов проломить стену, хотя, может, это необходимо в данной профессии, тогда результат бывает скромнее. Но это отнюдь не умаляет достоинства того, что человек внутренне вкладывает в это дело. Для меня примеры в профессии, не в плане высоты художественного результата, а в плане отношения к делу – это как раз те простые, скромные артисты, которые всю жизнь, не погружая себя в непрекращающееся ощущение комплекса, что «я не сделал чего-то там», всю жизнь служат театру. И, собственно, на таких людях всё и держится.

– Можно немного в ваше сокровенное заглянуть? Вы верующий?

– Я себя исповедую как православный христианин. А что касается «верующий» – это уже не мне решать степень и уровень моей веры. По корням я из православной семьи. А осознанное воцерковление, скажем так, это результат моей жизни.

– Вас не видно на экранах, вы не снимаетесь в сериалах, хотя у вас такая фактура, что любой режиссёр будет рад с вами поработать…

– Нет, и здесь есть отсутствие обоюдного интереса. Я не могу сказать, что меня каждый день куда-то приглашают. И у меня потребности действительно в этом нет. По молодости когда-то я, как любой молодой артист, может, и хотел сниматься, но потом так сложилось, что я очень плотно занят в театре. Да здесь, в театре, всё поорганичней, для человеческой природы более приемлемо.

– Как вы считаете, театр должен ме­няться, становиться более современным?

– Конечно! Но смотря что понимать под словом «меняться». Если речь идёт о методологии – это одно дело. Если речь о пересмотре программ и позиции в целом, отношения театра вообще к жизни, если это пересматривать, то я против! А театр, безусловно, меняется – обновляется, если он живой. Если он мертвый – разрушается. Ну, это тоже такой достаточно сложный процесс, потому что театр слишком плотно завязан на те социальные процессы, которые происходят в жизни. Он слишком зависим от них. И очень тонка грань перехода театра от служения к обслуживанию. Театр сейчас поставлен в такие условия, что вынужден с колен умолять: «Спасите, помогите, не задушите, дайте жить». Ведь речь идёт о сохранении репертуарного театра, которого нигде нет. Это такое явление, абсолютно идущее в разрез тому, что в экономике происходит.

– А у вас есть рецепт, что делать?

– Рецепт один – работать. Искусство же нельзя отменить или закрыть. Пока кто- то будет ходить, пока ручеёк этот будет течь, значит, будет существовать театр. Всё определяет зритель.

– Да, но можно лишить государственной поддержки и перейти на самоокупаемость…

– Собственно, к этому потихонечку всё и подводится. Но этому есть сопротивление! Посмотрим. Я не питаю радужных надежд, но тем не менее убежден, что русский театр выживет. Хотя, возможно, будут тяжелые времена для театра, может, страшные даже. Но из этого что-то и возродится.

– У вас в юности были кумиры, на которых хотелось походить?

– Это у тех, кто с детства мечтает быть артистом, у них всегда есть пиетет. А поскольку я достаточно случайно оказался в этом деле, я не успел выработать такого персонального пиетета. Для меня кумиры – это те люди, которые со мной рядом работают. Их я вижу, знаю их судьбы, как они сложно и тяжело живут... А кумиры там, какие-то недосягаемые, конечно, они есть, десятки в истории нашего театра. Но так, чтобы выделить идеал для подражания, если вы это имеете в виду, то, пожалуй, такого не было у меня.

– А вы кем хотели стать? У вас же первое техническое образование?

– Я учился в техническом вузе, но это не значит, что я хотел стать... Потом, даже когда я учился в театральном вузе, тоже ещё не значило, что я хотел стать. Я просто учился. Пока я не знал, чем это закончится. Я так устроен!

– Что это значит? Вы – безразличный к себе человек? Человек, которому всё равно, что с его судьбой будет: «Ну, пойду вот за кампанию попробую сюда поступить».

– Отнюдь не безразличный. Я просто говорю о том, что я не программирую ничего. Мне было интересно и там учится, и там. Но я не программировал жизнь, что должен обязательно закончить ГИТИС, попасть в такой-то театр. Ну, не было у меня желаний, чтобы обязательно сыграть то-то, то-то и то-то. Я так жизнь не программирую. Я как бы одним днём живу по большому счёту.

– Я тоже не программирую интервью. Поэтому вот смотрю на эти цветочки – просто газон на подоконнике – и думаю: «Это ваших трудов дело?»

– Наших трудов. Это я с дачи частично привожу. Часть домой, часть сюда. Просто у нас много цветов на даче. Мы с женой любим всякие цветочки. Те, которые похуже становятся, мы их здесь выхаживаем.

– Ваша жена тоже во МХАТе работает, Шалковская Татьяна – заслуженная артистка России. Мне кажется, актерская семья – это так сложно. А кто у вас суп варит?

– Да нет, что тут сложного. Не сложнее, чем любая другая. Нет никаких сверхсложностей, если есть нормальное человеческое взаимопонимание и если внутри не наработан этот механизм постоянного «давай-давай-играть-играть», то всё хорошо. Я работать люблю. А чтобы побольше сыграть – не очень. Это, кстати сейчас у молодёжи очень распространено – желание не работать, а главное – сыграть, застолбить, список сделать, резюме составить. Ну а что оно – резюме? Что оно даёт? Остаются эти пожелтевшие с годами программки и больше ничего. От этой профессии ничего, легенды там, сотни ле­генд на русский театр и всё! Так зачем суетиться-то!

– У вас дети, наверно, уже взрослые? Они по вашим стопам пошли?

– Нет, они в школе ещё учатся. Думаю, что не пойдут. По крайней мере я постараюсь сделать так, чтобы они не пошли по этому пути. Для мужчины это сложная профессия. Для женщины она тоже сложная, но для мужчины вдвойне сложная.

– Почему? Не зарабатывает мужчина-актер?

– Нет, не в материальном плане. На нервную систему и на психи­ку она, на мой взгляд, слишком большое давление оказывает. Чтобы в ней работать, нужно иметь слишком мощный энергетический запас. И я боюсь, что своим детям, порастратив его сам на этой работе, не сумел передать. Тем более что профессия действительно сопряжена с разными не самыми приятными вещами, я имею в виду её изнанку. Они знают, что такое театр. Каждый из них выходил на сцену, с детства играли в маленьких эпизодах. Но думаю, что артистами они не будут.

– Вы во многих интервью говорили о том, что не смотрите телевизор. У вас его нет дома?

– Нет, телевизоров у меня много в доме. Но я не смотрю и объясню почему. Выбор на самом деле очень простой: или читать, или смотреть. Я такой книжный мальчик был, собирал книжки, любил читать... К 40 годам стало понятно, что за жизнь всё равно не успеешь прочесть то, что необходимо. А если ещё при этом телевизор смотреть! Наверно, там есть что-то, наверняка, на что стоит потратить время. Но этим надо заниматься, выискивать как-то, отслеживать. Значительно проще это потом где-то в архиве посмотреть. Но так чтобы включать, сидеть, смотреть – это я волевым усилием отменил, чисто прагматически. Для того чтобы оставить себе время для чтения книг.

– Это на всех членов семьи распространяется или нет?

– Постепенно распространилось. Да и дети сейчас разве смотрят телевизор? У них есть определённое время на компьютер, и они этим временем дорожат.

– Вы говорите, какое то время для компьютера. Почему? Не успевают из-за учёбы или им папа написал расписание и заложил в него, что можно, что нельзя?

– Нет. Каждый день понемножку они имеют возможность. Иногда - лишены бывают неделями. Например, когда великий пост, мы не включаем компьютер. Когда пост попроще – по 15 минут можно поиграть. Когда обычный – полчаса. А потом, у них тоже не особо много его, этого времени получается. Они учатся в православной школе искусств.

– Неужели вы совсем не мечтаете о каких-то конкретных ролях?

– Да нет, у нас же такая работёнка, не зря служением называется. Будет востребованность, будут занимать, значит, будешь работать. А когда-нибудь, может, наступит время, что и не будешь. Тоже надо достаточно в этом смысле себя успокаивать. Когда люди себя будируют внутренней, некоторой такой долей истеризма, я не очень это люблю. Одержимость в нормальном смысле должна быть. Хотя это плохое слово. Но в хорошем, применимом смысле, она должна быть в человеке. А этот фанатизм, сверхфанатизм, который граничит с неадекватностью, я его очень боюсь в театре. На самом деле в театре много бывает неадекватных людей, потому что не реализовалось одно, другое, третье, четвертое, пятое – и отсюда начинается, вот этот комплекс. Ведь никакие художественные результаты, они все равно не стоят разрушенных человеческих судеб и взаимоотношений. Когда есть внутри коллектива, большого или малого, нормальные устроенные взаимоотношения, на мой взгляд, это дороже, чем любая «Золотая маска» и «ХрустальнаяТурандот».

– У вас такие «нормально устроенные» отношения в театре есть?

– Я полагаю – да! Конечно, всегда бывают какие-то нюансы, но в целом есть.

– А что бы вы могли посоветовать тем молодым людям, которые сейчас только встают на этот путь, на тропу любви к театру, поступают в театральные вузы?

– Настраивать себя на очень сложную жизнь. На очень большое терпение, на очень высокую толерантность. Надо воспитывать себя. Потому что на самом деле это профессия для хорошо воспитанных людей. И тогда в ней можно миновать очень многие рифы, ямы и препоны, если человек внутренне воспитан и настроен на долгую, тяжелую (не мучительную, самое главное), поденную работу. Она очень тяжёлая работа. Хотя у кого-то, может, легко складывается, не знаю. Говорю то, что я вижу. Дай Бог, люди всё равно будут в эту профессию идти. Не удержишь ведь. Театр всё равно будет. Главное, к собственному внутреннему миру побережнее относиться. Дырки в нём не давать никому делать.

– Вам, как человеку верующему, неловко задавать такой вопрос, но мне, как женщине, очень хочется: Вы – однолюб? Мне кажется, что у актеров, у мужчин тем более, должна быть муза, та, что иногда появляется и вдохновляет.

– Вы понимаете, это область достаточно сложная. Потому что, безусловно, на сцене взаимоотношения между мужчиной и женщиной должны быть подлинными. Актерская профессия – это подлинные эмоции. Во взаимоотношениях с женщиной – это подлинные чувства, возникающие в мужчине. Но на личную жизнь это никак не проецируется. Это разные вещи. Это же игра. Но игра по честным правилам. Поэтому если Ромео и Джульетта, значит, Ромео должен испытывать к Джульетте то, что хотя бы отдалённо испытывал шекспировский герой. Но ни в коем случае это не должно переходить за рамки. Тогда это перестает быть искусством, это подмена. А то, что внутри тебя, так собой надо управлять. Но, безусловно, чувство должно быть. Как без этого? Иначе что мы тогда будем смотреть? Слушать текст на тему? Текст на тему – он текстом и останется!

– Какие ждать премьеры с вашим участием в этом сезоне?

– Сейчас мы репетируем пьесу Юрия Полякова «Грибной царь». Я играю там главную роль. Такого не очень простого, мягко говоря, не очень хорошего современного человека. Там как раз много взаимоотношений с разными женщинами.

– А, что из событий последнего времени у вас вызывают тревогу, беспокойство, что переживаете?

– Вы имеете ввиду жизнь политическую?

– Необязательно политическую. Кто-то переживает над тем, что показали смерть Каддафи, кто-то – что у одного очень пожилого человека в Москве отобрали внука, которого он воспитывал…

– Нет, ну я слышал по радио про Каддафи, но не видел. Может быть, вас это удивит, но я больше слежу за экономической ситуацией.

– У вас крупные сбережения где-то в швейцарском банке?

– Нет сбережений. Меня просто это интересует. Потому что я ког­да-то в юности математической экономикой начинал заниматься, до сих пор просто это интересует. Я немножко в этом разбираюсь, и меня интересует то, в чем я разбираюсь. Понимаете? Я просто не научил­ся, может быть, правильно смотреть телевизор. Если бы я научился, может быть, сидел бы сутками у него. Научиться читать книгу – это тоже ведь не так просто. Систематизировать чтение, понимать, что читать, перечитывать в определённое время…

– А что вы перечитываете?

– Всегда, каждый год, я перечитываю всего Достоевского. Обязательно! Много ещё чего перечитываю, возвращаюсь. Я книги по-разному читаю: и просматриваю очень быстро – слева направо. Я могу книжку в сто страниц и за два часа просмотреть. А что-то могу читать долго, месяц - два. То есть этот процесс мне интересен. А по поводу того, что волнует, – волнует то же, что и всех, я думаю: что будет с нами? Надеюсь, что всё будет нормально. Я не пессимист в этом отношении.

– А что для вас было бы самым долгожданным и приятным подарком на день рождения?

– Я спокойно отношусь к подаркам. И, честно говоря, никаких подарков не жду. Для меня главное, чтобы закончился день моего рождения, кончились все поздравления, мы сыграли спектакль и спокойно бы начали жить дальше. Я люблю спокойную, размеренную, лишённую стрессов и сверхкрайних неожиданностей жизнь. Для меня лучший подарок – это нормальная, спокойная работа, чередуемая с отдыхом.

– С выездом на дачу?

– С регулярным выездом, конечно! Потому что это одна из составных частей моей жизни – жизнь за городом.