Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697 87 73, +7 (495) 629 81 65

«Последний срок». Виктория Богданова, художник по костюмам

06.05.2019

Как решались костюмы героев?

Я прочла повесть «Последний срок», изучила эпоху, увидела эскизы художника-постановщика Эдуарда Гизатуллина, посидела на репетициях Сергея Пускепалиса и предложила сделать костюмы подлинными, но максимально лаконичными.

В 1960-1970-е годы стиль, одежда города и деревни радикально «разошлись». Разошлись и персонажи пьесы: мать и дети, братья и сестры… Как это выглядит на языке костюма?

Действительно, город в конце шестидесятых – начале семидесятых активно переходит на синтетику, кримплен, укороченные, приталенные платья, высокие каблуки, галстук с ярким принтом, высокие шиньоны. Поэтому самые «костюмные» у нас – Люся и Илья. А деревня оставалась прежней: ситец, хлопок, штапель, естественные цвета – добротная одежда на всю жизнь. Но в целом город всегда отличался от деревни, «обгонял» ее.

Образ персонажа зависит не только от происхождения, но и от характера. Я даже добиваюсь легкого гротеска. Претенциозная и властная Люся – будто из модного журнала. Она привезла с собой в деревню целый чемоданчик одежды и единственная из женщин шьет себе бархатное траурное платье. Надя, невестка, скромная, всегда на подхвате, ей удобно в фартуке и платочке: не пачкается платье, не мешают волосы. Об умирающей матери каждая заботится по-своему: одна диктует, что делать, другая внимательно слушает каждую просьбу, одна говорит, другая делает.

Старая Мирониха надеется только на себя, все успевает и нигде не теряется. Она полна сил, огня, с утра может обежать всю деревню и окрестные лесочки в поисках пропавшей коровы. Поэтому на ней и юбка, и «треники» с карманом, и «кирзачи», и рюкзачок.

Будете использовать винтаж?

Конечно! Подлинные вещи лучше всего погружают в эпоху. Вот сейчас пытаюсь разыскать очень яркий галстук с принтом семидесятых годов для Ильи. Он, как и Люся, городской житель. Непременно будут какие-то детали, аксессуары: броши, сумочки, платочки – они добавят правды.

До спектакля вы читали Распутина?

Да, конечно. Мне очень нравится Валентин Распутин. Он потрясающий писатель. Вообще когда читаешь – впечатление одно, а когда погружаешься в репетиции, проживаешь спектакль с актерами – совсем другое. Могу сказать, что я прочитала повесть как трагедию. Меня тронула до глубины души фраза: «Ночью старуха умерла». А Сергей Пускепалис открыл для меня какие-то другие глубины – светлые. Так совпало, что незадолго до его приглашения поработать над спектаклем я ездила на Байкал, в Иркутск, и, разумеется, побывала в музее Валентина Григорьевича. Оказывается, он собрал огромную коллекцию колокольчиков и, как мне кажется, был немного мистик, к чему располагает сама сибирская, байкальская природа. Очень здорово, что режиссер заставляет задуматься о разных трактовках произведения.

Для Распутина уходящая деревня была близка, осязаема, реальна. Для нас она сегодня – почти сказка. А что для вас деревня?

Я в деревне долго не жила, но кое-какой опыт у меня есть. Однажды мы полгода снимали фильм в глухой татарской деревушке. Жили в таких же вот развалившихся домах, ходили с коромыслом за водой, работали с деревенскими жителями, в общем, окунулись в крестьянский быт с головой. Жизнь в деревне – сложный, тяжелый труд. Я помню, как одна женщина ругала свою дочку, что та поздно встает – полпятого утра. Поражала неизменность жизни десять, двадцать, сорок лет назад. Она не становится легче: все те же огороды, все те же стада овец. Осенью было страшно: размыло дорогу, и нам приходилось пробираться по забору, потому что на дороге можно было провалиться по грудь. В субботу деревня ходит в баню. Когда моешься один раз в неделю, чувствуешь какое-то тотальное очищение. И дивной красоты пейзаж вокруг.

Абсолютная подлинность бытия?

Да. Помню, как трудно было разыскать национальный татарский платок: дело в том, что после смерти все платки хозяйки по обычаю сжигались. Такое не забывается.