Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697-87-73, +7 (495) 629-81-65

Под крылом чайки

07.03.2002
Чайка, моя милая чайка, расправив изящ­ные крыла, ты грациозно паришь над бушую­щей стихией всесокрушающих волн, столь не­навистных тебе за их динамичное рвение к уничтожению всякой созидательной красо­ты, к уничтожению гармонии слияния необъ­ятной водной глади с куполом пушистого не­ба, встречающих алое яблоко солнца.
Хаос стихий, порождающий лишь ин­стинкт самосохранения, бесплоден, нищ и убог. Милая чайка, разбей скалы вод, посели разумный покой в душах!
Я смотрю на чайку, летящую в зеленова­том занавесе МХАТа им.Горького, которая вот-вот, лишь погаснет свет, оживет в свя­щенных досках сцены, в искусстве. И, преодо­лев шторм, вырвется на свободу, в жизнь, найдя доброе человеческое сердце.

Я люблю МХАТ просто так. А разве этого мало? Скажете, просто так любят и безделушки... Нет, просто так — значит всем существом, не задумы­ваясь, почему. В этом большом, как сама Россия, здании тебя всегда ждут, и ты знаешь, что именно здесь находишься среди добрых и сильных духом людей, здесь постигаешь цену жизни через обще­ние с великими классиками.

Беда объединяет людей, заставляет о многом задумываться, и в этом заключается ее парадок­сальная прелесть. Как сытому, лишь в прямом зна­чении слова, не понять сытого духовно, так и об­щая беда способна на возрождение лучших, гу­манных чувств в человеке в противовес мнимому счастью вседозволенности, порождающему коры­столюбие, жажду власти, вражду.

Театр Дорониной — маленькая ячейка, объеди­няющая обиженных людей. Обиженных в высоком понимании этого слова. Это люди не плачущие, не ноющие, они обижены тем, что над их душами над­ругаются бездушные силы мира современного, втаптывая человеческую нравственность в ничто, просто не видя ее и не подозревая о ее существо­вании. И они, бездушные тираны, не способны из­влечь простой истины, что обижены не мы, а они в своей человеческой убогости, никчемности, не­дальновидности. Пошлые в своем восторге, выра­жающемся в том, что иные господа парятся в банях, поддавая на каменку шампанское, другие бьют посуду и зеркала в трактирах, третьи прово­дят всю жизнь в псовой охоте, превращая ее в охо­ту на людей, зашивая лизоблюдов в медвежьи шкуры, а потом травят их собаками — они, по сути, несчастны, и никакой напомаженный смокинг не в силах скрыть их разлагающееся естество, заполняющее своим смрадом пространство времени, опьяняя его дыханием «разврата с грязнацой».

Жаловаться не нам, мы не убогие — мы у Бога, вместе с ним. И как бы трудно ни было... Значит, надо учить-видеть добро и в жутких условиях, являясь за­ложниками в своей собственной стране, когда тебе откровенно навязывают «правду» бездушных.

Я слишком молода, чтобы кого-то учить, важно разобраться в себе, важно пополнять хранилище, черепа и сердца непрерывно, в процессе чего все яснее встает картина прожитой, увы, не мной, дали, и все туманнее представляется загнанное бу­дущее, где жить под чужим солнцем, увы, мне. Но зато с каким сумасшедшим наслаждением ты вдруг ловишь луч теплого, душистого, озорного света, который ненароком, да пробьется сквозь мерзлый холод краденого светила. В этот момент единственное, о чем ты мечтаешь, — донести это тепло и поделиться им с другими.

В дружеской мхатовской обстановке кусок тепло­го света, как ломоть ароматного свежевыпеченного хлеба, тебе уготовлен всегда. И главное теперь — донести это тепло, пролив в добрые дела.

Вот, в очередной раз возвращаясь со спектакля, ты идешь мимо барчукового ресторана, где из-за стекла на тебя, как на шавку, глазеют лопающие свою котлету холеные хари; вот спускаешься в тон­нель через Тверскую и явственно слышишь дикие взрывы, крики, когда-то гремевшие здесь, низкий потолок безжалостно давит на тебя; вот несчаст­ный, повесивший голову памятник Пушкину, ему тошно стоять среди рыночно-базарной «красоты» реклам и смотреть на завсегдатаев западного об­раза жизни; наконец метро, бомжи, пьяные, ни­щие — не смотреть на все это нельзя, иначе ока­жешься выкинутым в мечту, а значит, бесполез­ным. Нужно видеть, но нужно и нести тепло надежды, протестуя.

«Машка, ты для нас со своим МХАТом — просто находка!» — не скрывая своего восторга после увиденного спектакля, заявляют мои девчонки, ко­торых я наконец-то вытащила в свой любимый те­атр. Еще бы, дают «Униженных и оскорбленных» Достоевского и одновременно дают бой всем унижающим и оскорбляющим, сподручные которых, кстати, уже успели натявкаться по поводу премьеры вволю, да что с них возьмешь. Проще прийти и насладиться действием — раз, пропитаться дру­жеской атмосферой единения — два, унести ободряющее чувство жить — три. Что может быть дороже, не правда ли?

На «Униженных» я уже второй раз, но, знаю, за­хочется и в третий. Наблюдаю крайне редкое явле­ние для современных театров — притом, что по­становка не из коротких, как-никак 3 часа 20 минут, спектакль хватает зрителя с первой реплики героя и уже не отпускает до самого конца, громыхающе­го победной истиной всех униженных, всех, чья ду­ша чиста и деятельна!

Занавес. Зал угомонился. На сцене тихо и тор­жественно,

Но там стоит просто грустный,
Расстроенный неудачей,
С открытым воротом
И смотрит на звезды.

Он одинок, опрокинут в серую бездну города, но все же мечтает о солнце. Вот показался нищий и убогий старик, всем существом — сплошная «боль и ушиб». Еле перебирая ноги, как ненужная тень, он крадется мимо. Начинается действие, поража­ющее своей искренностью, естественностью, све­жестью восприятия.

Спектакль звучит, как хороший симфонический оркестр. Режиссер-постановщик Т.В.Доронина, как всегда, предельно внимательна к тексту перво­источника, передает глубину философской мысли великого русского писателя Ф.М.Достоевского. Татьяну Васильевну как режиссера интересует ис­кусство тонкое, где за текстом угадывается под­текст, за видимыми мотивами — второй план, где характер раскрывается через общение с партне­рами. Спектакль обнажает правду сегодняшнего дня «кромешного ада, бессмысленной и ненор­мальной жизни», хрустальными гранями вырисо­вывает психологию героев в условиях антигуманных, унижающих всякое человеческое достоинство.

Достоевский считал, что общественные анома­лии создают условия для зла, но в то же время в ком, как ни в самом человеке, оно способно кон­центрироваться и паразитировать. Человек — соз­нательный творец зла или добра, или же он пере­живает в себе их борьбу, что является нравствен­ным содержанием личности. У современного замечательного поэта Леонида Корнилова читаем:

Кричу Достоевскому в пику:
Спасет ли мир красота,
Когда в человечестве диком
Растет поголовье скота?

И вполне однозначно отвечаем — спасет, если каждый из нас сохранит внутреннюю красоту души, ее жизнетворящий исток. Вы знаете, и зритель это понимает, как зачумленный святой правдой, он вдруг обнаруживает в себе жизненные силы. В ант­ракте, интересуясь мнением о спектакле, явно по­чувствовала, насколько сильно атакующее воздей­ствие Достоевского. Люди улыбаются, они добры, с удовольствием делятся с тобой своими впечатле­ниями, будто я их внучка, дочка или подруга.

«Сегодня взяться за постановку Достоевского, - говорит молодая девушка, — это на самом деле — геройский поступок, потому что в век, когда царят деньги, деньги и еще раз деньги, поставить «Уни­женных и оскорбленных» так, чтобы люди поняли, чтобы все прониклись до слез. Если честно, то я ни­когда не видела такой реакции на спектакль. Навер­ное, это во всяком случае хоть маленький, но шаг к нашему нравственному возвышению, шаг к нашему исправлению, ведь сегодня особенно сложно моло­дым». Вот мужчина, он говорит, что долго не был в театре, но, прочитав в «Советской России» о гонении на МХАТ им. Горького, счел своим долгом его под­держать и сам нашел здесь мощную поддержку: «Вы знаете, я теперь всем своим друзьям буду совето­вать сюда приходить». (Кстати говоря, к моему удив­лению, мхатовская публика в этом плане оказалась достаточно просвещенной и откровенно недоумева­ет по поводу безосновательности нападок на театр.) Вот дедушка привел внучку на спектакль, им нравит­ся все: игра актеров, декорации; школьницы, выра­жаясь языком Эллочки-людоедки, вкладывают все свои впечатления в слово «классно», но глаза гово­рят больше, они, похоже, ничего подобного в своей жизни не видели; «нравится очень», «злободневная вещь», «у нас билетерши, сколько ни смотрят, каж­дый раз плачут», «просто удивительно в наше время, и такой мощный спектакль», «актеры хороши» — го­ворили много и с удовольствием, обо всех не рас­скажешь, да и ни к чему, итог один — ни одного дур­ного слова.

Начинается второе действие, и ты радуешься такому удивительному единению зала со сценой. Голоса актеров свободно летят над рядами, замершими в предвкушении. «Чудо подключения к теме свершилось. Все как надо!»

Вопреки всему МХАТ им.Горького явно набирает обороты, он словно тот паровоз, что «летит впе­ред» — и это не может не радовать! «Ведь после на­сильственного разделения, — вспоминает Дорони­на, — нас оставили без репертуара, с малым иму­ществом, унеся почти весь реквизит, лучшие кос­тюмы, нас хотели просто уничтожить». Татьяна Ва­сильевна во главе лучших мхатовских актеров-центровиков, не востребованных Олегом Ефремовым, голосовавших за единство театра, начала напряженную работу в экстремальных условиях. На вопрос, существуют ли сейчас талантливые актеры, художественный руководитель театра от­вечает без колебаний: «Да. Соотношение людей талантливых и пригодных одно — вечное, оно не меняется. И когда они занимаются серьезным ре­пертуаром — это дает им известный рост в про­фессии, дает человеческое становление. Когда же эти таланты занимаются дурным репертуаром или снимаются в глупых фильмах — эти актеры не мо­гут расти, так как у них нет никаких задач, и в этом плане некий театральный гений, который правит всеми нами, очень ревнив — он отнимает талант, низводя его на нет. Театр не для таких людей, кото­рым все равно. Нужно знать, для чего работаешь, а если этого нет, то ты можешь работать в пивном ларьке. К счастью, таких, с кем пришлось рас­статься, единицы».

Сейчас во МХАТе наряду с корифеями сцены иг­рают молодые актеры, выпускники ГИТИСа, учили­ща Малого театра, которые и составляют ядро труппы «самые работающие, и, к большому сча­стью, они оправдали наши надежды, — с понятной гордостью в голосе говорит Татьяна Васильевна, — в театре произошло их становление во их благо и во благо публики».

Чтобы полностью оценить постановку во МХАТе им. Горького, расставить, так сказать, все точки над «и», я решила побеседовать с молодым арти­стом, сыгравшим одну из центральных ролей — Ивана Петровича в «Униженных и оскорбленных», Максимом Дахненко. Молодой человек совре­менной эпохи — явление всегда взрывоопасное, этим я не открываю Америки, но наш герой — мо­лодой мхатовец, и это, очевидно, все меняет, но кто знает. Иду на встречу честно не без опаски. И вот что из этого вышло.

К радости, Максим оказался прост в общении, ему были чужды предрассудки манерничания и красования — признак дурного воспитания и эго­изма, который приходилось наблюдать в свое время, беседуя с ведущими молодыми актерами других театров Москвы. Он несколько чудаковат, впрочем, наверное, как все артисты, но искренен, как немногие из них. Надев белые джинсы, Мак­сим уверенно шагает по слякоти и лужам раскис­шей Москвы, ведь сегодня спектакль, где он игра­ет веселого человека, а значит, нужно любыми способами устроить себе праздник. «Театр не для тех, кому все равно» — вспоминаем Татьяну Ва­сильевну. Максиму не все равно. Он бесконечно любит свою профессию. Вот уже девять лет, «да я уже старик» — смеется он, со студенческой скамьи Максим Дахненко работает во МХАТе им.Горького. «Это мой первый и последний театр». Работает ус­пешно, имеет большую занятость, интересные ро­ли, но до сих пор не может забыть, когда девять лет назад двадцатилетним мальчишкой впервые оказался по другую сторону зрительного зала, по другую сторону рампы — на сцене, «конечно, бес­словесным, в массовке, но это было такое чувст­во... такое, что я даже не буду его описывать, это просто невозможно!». Похоже, Максиму удалось сохранить это состояние до сих пор, и он волнует­ся перед каждым выходом к зрителю, как в первый раз, старается не обмануть его в своем серьезном отношении к делу, «волнение помогает найти точ­ную эмоцию, но нужно уметь управлять им, тогда все будет как надо».

Одна из основных задач театра — воспитать до­стойную смену, и вот почему Татьяна Васильевна не боится давать сложную, интересную работу своим молодым артистам, создавая тем самым ту благо­стную почву для профессионального роста, о кото­рой она говорила. В театре сейчас много молодых имен, которые выросли здесь и уже имеют звание заслуженных артистов России. Среди них любимец публики, невероятно одаренный Михаил Кабанов, человек-голос Валентин Клементьев, чьи роли очень не похожи друг на друга, обаятельная Татьяна Шалковская, особенно блестяще справившийся с ролью Теркина Сергей Габриэлян, еще не заслужен­ные, но подающие большие надежды Юрий Болохов, Максим Дахненко, Андрей Чубченко, Лена Ка­тышева, И.Фадина и многие другие. МХАТ в первую очередь отличается от прочих театров тем, что он не идет на поводу у современного зрителя, во всем ему угождая, так сказать, вы нам деньги, а мы вам зрелище американской раскрутки — рожки да биз­нес от искусства, одним словом, нет, наш театр, следуя историческим традициям, ведет своего зри­теля за собой, воздействуя на самые сокровенные струны души, взывая к соразмышлению на актуаль­ные сегодня темы, удовлетворяя высшие человече­ские потребности в области нравственного усовер­шенствования. Достаточно взглянуть на репертуар, чтобы понять, что это за глыба — МХАТ: А.Пушкин, А.Островский, А.Чехов, М.Булгаков, М.Горький, А.Твардовский, В.Розов, не чужды зарубежные ав­торы и драматурги-современники — Ж.Ануй, Э.Радзинский, Ю.Харламов, С.Говорухин, теперь в арсенале и Ф.М.Достоевский.

Работа над «Униженными и оскорбленными» проходила в напряженной, интенсивной, творче­ской, серьезной атмосфере. Требования к актеру жесткие и высокие, никакой халтуры здесь не мо­жет быть. «Да, Татьяна Васильевна строга, — гово­рит Максим, — настойчива, возможен вариант по­вышения голоса, но не исключается и момент спора, дискуссии, т.е., если у тебя есть свой взгляд на то, как можно играть в данном случае, ты можешь сказать, и это обсуждается вместе, ищется опти­мальный вариант».

Спектакль глубок, сложен, безусловно, и сам язык Федора Михайловича, но важно в первую очередь прочувствовать, извлечь из себя и проне­сти красной нитью через всю постановку побед­ную идею милосердия, духовной чистоты. Герой Максима одинок, замкнут, сторонится общества, он способен на самоотверженную любовь к лю­дям, но не в состоянии что-либо изменить в окру­жающей действительности. Спасение — в едине­нии всех униженных, важно не озлобиться на судь­бу и своих мучителей. И вот уже не знаешь, где До­стоевский, а где наш с вами 2002 год, — настоль­ко все смешалось.

— Максим, а ты сам, как человек, чувствуешь себя причастным к категории униженных?
— Я — нет, — с некоторой мальчишеской само­уверенностью вспыляет он, — я же могу за себя постоять.

Я несколько удивлена таким поспешным отве­том, но вот после череды вопросов мы выходим на новые рубежи: «Есть некоторая растерянность, обида за несправедливость к моим близким, за не­справедливость по отношению к театру — к моим друзьям артистам. Ты знаешь, я, одновременно ра­ботая в театре, два года грузил вагоны, и не я один, даже заслуженные артисты ездили с нами, ведь у всех семьи и дети. Потом хорошо, что Татьяна Ва­сильевна выбила нам повышение зарплаты. Но что бы там ни было, для меня самым главным остается быть честным прежде всего перед самим собой. Я вот писал письмо родным: вы знаете, говорю, не важно, что нет славы, главная цель — остаться че­ловеком, ведь в столице столько много соблазнов, а им так легко поддаться».

И я остаюсь при своей точке зрения, что хоро­ший человек может быть как хорошим, так и по­средственным актером, но хороший актер просто обязан быть замечательным человеком, иначе грош ему цена.

«Нужно искренне уметь радоваться своим ма­леньким победам, — говорила мне Татьяна Ва­сильевна, — непременно видеть в них смысл, нуж­но радоваться каждому доброму человеку, по­встречавшемуся на твоем пути» — я это очень хо­рошо усвоила. В таком же оптимистическом клю­че, а сейчас иначе-то нельзя, Доронина воспиты­вает и свою труппу. Я это поняла по тому, как Мак­сим говорит о том, что он, наверное, нужен людям, если они, придя в театр, находят здесь душевное равновесие. «Тогда ты понимаешь, зачем работа­ешь, и нет выше награды, значит, день не зря прожит. Зритель — это тонкая мембрана, и самое замечательное, когда гул в зале начинает стихать и устанавливается удивительная тишина понима­ния».

Даже в самое трудное время для МХАТа, когда «отношение к театру, как к изгою, для многих непо­нятно, оно оскорбляет, обижает, оно несправедливо и греховно» — именно так определяет гонение на театр Татьяна Васильевна. Он имеет свое лицо, имеет свою публику в зале на 1300 мест, и до чего здорово бывает, когда мне звонят домой люди и с неподдельной тревогой в голосе беспокоятся о по­ложении во МХАТе. Взволнованные очередной не­справедливостью, они задают вопрос: «Как там на­строение?» Ответ один: «Боевое!»

«Я благодарен Дорониной за то, что она дала мне возможность выйти на московскую сцену, — говорит Максим, — за то, что, взяв меня в театр, она дала возможность общения с нашими великими стариками, которые, сами того не желая, ох как учат! Они потрясающе интеллигентные люди, с удовольствием общаются с нами, с молодыми ак­терами. Я скажу, что коллектив у нас замечательный, поэтому я всегда готов их защищать. Здесь мои друзья». А я благодарна Максиму, ведь после того, как это было сказано, признаюсь честно, у меня как гора с плеч. Здоровье любого человече­ского общества или маленькой его ячейки опреде­ляется именно отношением поколений друг к другу, и беда нашего времени заключается в том, что молодые совершенно глупо отказались от про­шлого, выставив себя особняком, оказались обре­чены на страшное одиночество духа. Этого делать нельзя ни при каких условиях! И мне приятно, что МХАТ в этом отношении здоров, что в нем есть серьезно относящиеся к своему предназначению молодые люди, в этом-то его притягательность для зрителя, сюда хочется приходить снова и сно­ва, в этом его объединяющая сила, и именно поэ­тому днями позже после увиденного здесь спекта­кля вдруг станет необыкновенно хорошо, ты спро­сишь себя: отчего же это? Отчего? А потом вспомнишь: ах, да, это мой театр!

Трудности во МХАТе есть, а где их сейчас нет, только здесь о них говорить не принято, девиз театра — работа, ведь чудес не бывает, есть честный труд.

С низким поклоном от благодарных зрителей. Ждем ваших премьер с нетерпением!

Рекомендованные статьи
23.01.2002

Бесы из табакерки

"Униженные и оскорбленные" Ф.М. Достоевского во МХАТ им. М. Горького.
01.01.2002

Хотят растерзать театр Дорониной

Недавно МХАТ имени М. Горького представил зрите­лям новую свою работу — «Униженные и оскорбленные» по роману Достоевского в постановке художественного руководителя театра Татьяны Дорониной. Премьера была приурочена к 180-летию со дня рождения велико­го русского писателя, но, конечно же не просто жела­нием как-то «отметиться» по случаю юбилейной даты продиктован такой выбор.
01.01.2002

Униженные, оскорбленные, но не сломленные!

О спектакле МХАТа имени М. Горького и о платных пасквилянта
12.12.2001

Человек большинства

О спектакле МХАТ им. М. Горького "Униженные и оскорбленные".