Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 629 81 65, +7 (495) 690 20 84

Николай Пеньков: “Театру полезен упадок, как голодный паек"

18.07.2006

Николай Васильевич Пеньков – народный артист России, вот уже без малого 40 лет актер МХАТа имени Горького. Наполеон, Мазепа, Юсов из “Доходного места”, Бодаев из “Леса”. Снимался в кинофильмах “Лебедев против Лебедева”, “Щит и меч”, “Я буду ждать”, “Ипподром”, “Вечный зов”, “В чужом городе”, “Тайна записной книжки”. Пишет прозу. Его рассказы печатались в журнале “Наш современник”. “Не люблю диктофон, он “высушивает”, – говорит Николай Васильевич. Действительно, отвечая на вопросы, он играет голосом, интонациями, как будто записывается не интервью, а радиопостановка.

– Вы всю жизнь во МХАТе имени Горького, остались в нем и после раздела...

– В свое время замечательная актриса Ангелина Иосифовна Степанова, когда где-нибудь на концерте ее спрашивали: “Скажите, пожалуйста, где вы работаете?”, отвечала (Николай Васильевич изображает голос Ангелины Иосифовны): “Я с 1923 года, вот уже 60 с лишним лет работаю во МХАТе, и только во МХАТе! Чего и вам желаю!” Я, конечно, не столько, как она, но пришел туда сразу после окончания Школы-студии МХАТ. о разделе. Это была трагическая веха в истории нашего театра. Она не принесла пользы никому, ни той, ни другой стороне. Мы, мхатовские актеры, иногда собираемся и так говорим: “Это был пробный шар перед разделом Советского Союза”. Удалось разделить одну из культурных “целостностей” России – и через некоторое время стали делить Советский Союз.

– Вы никогда не играли в других театрах?

– Боже избави! Никогда!

– И ни в каких антрепризах не участвовали?

– Нет-нет-нет! Я в эти игры не играю. Слава богу, и в рекламе не задействован. Хотя не вижу в ней ничего дурного. Просто я такой. Мне это не нравится. Можно сказать, я ленивый человек. Мне лень этим заниматься. Актеру достаточно своего театра, если это театр с нормальной творческой атмосферой. Хватает выше головы.

– Вы ходите в другие театры?

– Сейчас очень редко. Во-первых, свободное время отдаешь чему-то еще, а во-вторых, те театры, которые сейчас модные, мне не очень нравятся. А нравятся тебе – плати по пятьсот долларов и спи! Мне один знакомый говорил: “Твою мать! Спал ведь, спал я на этом спектакле, настолько неинтересен! И ничего с собой поделать не мог – рядом режиссер сидит, а я сплю! Потом зааплодировали, я понял, что спектакль кончился, и тоже начал аплодировать. Ну, браво не кричал, но аплодировать-то – аплодировал! Так ты не ходи!” Какие-то спектакли Фоменко с удовольствием пойду посмотрю, он мне очень нравится – он и новатор, и в то же время у него есть основательность. Или в театр на Юго-Западе пойдешь, у Беляковича посмотришь что-нибудь “взрывчатое”.

– А если бы Фоменко пригласил вас сыграть в его спектакле, но не во МХАТе, не пошли бы?

– Почему не пошел бы? Ведь как народ говорит: “Я не такой скалдырник!” Пошел бы, конечно, если интересная роль. Это не значит, что, раз у меня такой практики нет, то, случись это, я, выпятив нижнюю губу, отказался бы.

– Вы и сами выступаете как режиссер...

– Конечно, актер за свою жизнь в театре должен попробовать многое, связанное непосредственно с его профессией: художественное слово, работу в кино. В том числе и режиссуру. Но в основном к режиссуре приходишь, когда не удовлетворен своим участием в творчестве театра. Чего-то не хватает! Какой-то есть недобор для души. И поэтому ты выбираешь пьесу, которая тебе нравится, отвечает на сегодняшний день всем твоим потребностям, душевным и духовным. И тогда уж ставишь, если тебе разрешат. Я поставил не много спектаклей. Два – по пьесам Владимира Малягина: “Аввакум” и “Наполеон в Кремле”.

– Вы там сами и играете.

– Да, Малягин для меня их написал. Встретил меня вот тут, около телеграфа (квартира на Тверской, как раз напротив), подал папку с рукописью: “На, играй, ставь; что хочешь, то и делай”.

– Это так называемая актерская режиссура?

– А что это такое? Есть хороший спектакль и плохой спектакль. Иногда “хорошая режиссура”, как бы это выразить помягче, говорит нам: “Посмотрите, какой режиссер умный! Обратите внимание, какой он тонкий! Видите, какие тут находки!” Я прихожу, смотрю эту вещь, и она производит на меня такое же впечатление, как и кроссворд в воскресном “Московском комсомольце”. Вот разгадывай! Я иногда в сквере сижу, подсматриваю какую-нибудь сценку и думаю: “Господи! Да мне это настолько интересно, что я бы часами сидел и смотрел!” Это человек со своей тайной души, со своим миром, и я готов на него смотреть не то что два-три часа, еще больше! И мне наплевать, какая тут режиссура. Я не люблю кроссворды на сцене, я люблю живого человека.

– Так как вам кажется, можно сейчас говорить об упадке современного театра?

– Понимаете, какая штука. Театр во все времена был на грани упадка. Даже во времена расцвета есть ощущение, что вот-вот “упадет”. Театру полезен упадок как голодный паек. Сидишь на нем и все время хочешь есть, хочешь над чем-то работать. Это хорошо. Настоящий упадок – это обжираловка, когда ничего не хочется. А когда в 60 – 70-е годы что-то запрещали – это не было упадком, наоборот, натяжением тетивы лука, из которого потом вылетела стрела. Но не все же время стрелять, пулять стрелы одну за другой куда глаза глядят. Должно быть время натянуть тетиву, прицелиться. Так же и в литературе.

– Вы много читаете? Интересуетесь современной литературой?

– Я интересуюсь хорошей литературой. У меня есть два десятка книг, которые я постоянно перечитываю. Читаю “небольшую” литературу, когда мне плохо: дневники русских морских офицеров-путешественников, романы о переселениях, о движениях людей. Непритязательные книги: “Дерсу Узала” Арсеньева, дневники Пржевальского, Козлова, Лазарева. Достоевский – мой любимый писатель, но это совсем не Достоевский. Там нет “взрыва характеров”, там люди просто живут, преодолевают трудности. Я в свое время много шатался по стране с гастролями. А то, чего я не увидел и уже вряд ли увижу, восполняю этими книгами. Люблю книги, с которыми можно “помолчать”, как с хорошим человеком. Что значит “хороший человек”? С ним можно молчать часами, и он не скажет: “А чего ты молчишь, как пень? С тобой неинтересно!” Если человек молчит, это не значит, что он пуст. Как раз наоборот. Очень люблю стихи. Вон целый шкаф. Многие с дарственной надписью. Это, конечно, не Пушкин, не Лермонтов, не Тютчев и не Фет. Те не успели мне подарить. У нас был замечательный педагог в студии – Абрам Александрович Белкин, специалист по русской литературе. Он очень любил разыгрывать. Приходишь к нему на день рождения, а он говорит: “Вот, подарок получил сегодня!” И дает томик Чехова. Открываешь, а там написано: “Уважаемому Абраму Александровичу, чтобы он больше таких дурацких лекций обо мне не читал. Антон Чехов”. Почерк, факсимиле – все точно! Читаю много. Поменьше бы, потому что понимаю, что пришло время самому писать.

– Понятно, свободное время проводите за чтением или за письменным столом.

– Да, и за думаньем о профессии, о ролях. Мы роли-то делаем тихо, сидя, уставясь в одну точку. Когда я молодым актером жил на Водном Стадионе, я все свои роли делал в метро. Очень помогает, потому что в метро есть ритм. Единственный был недостаток — люди от меня вдруг отшатывались.

– По школе Станиславского делаете роли, выдумывая всю жизнь героев?

– Вы знаете, я терпеть не могу этой школы. Может, школа и есть, но я никогда о ней не думал. Как это играть живого человека по школе? Просто не ври! Вышел на сцену – не ври! Ни самому себе, ни людям, потому что они деньги платят, может, и небольшие, но не за вранье.