Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 629 81 65, +7 (495) 690 20 84

Н. Пеньков: В стране меняется настроение

10.01.2001

По-разному проходят художники испытание временем, точнее — смутой, которая опутала Россию на пороге третьего тысячелетия. С артистов, высшей оценкой профессиональной состоятельности которых на протяжении почти всего XX века было слово «народный»,— спрос особый.

ОБ ЭТОМ думаешь и тогда, когда терзает душу память о трагической осени 93-го: уже перекрыты спиралью «бруно» все подходы к мятежному «кораблю» верховной власти России, и лишь самые отважные пробираются к нему, проходя подземными тропами. Там, в тьме кромешной, и прозвучало однажды: «Ба! Да это народный артист!» Относилось восклицание к народному артисту России Николаю Пенькову, одному из ведущих мастеров МХАТ им. М. Горького,— не мог он оставаться в стороне, когда такое творилось в России.
Широкое народное признание, популярность пришли к артисту давно: выпускник Школы-студии МХАТ, как один из самых одаренных сразу принятый в труппу прославленного театра, Николай Пеньков был любим не только за прекрасные работы на сцене — Суслов в «Дачниках» Горького, Дорн в «Чайке», Свердлов в знаменитом спектакле «Шестое июля» и Варламов в «Сталеварах», Гуськов в прощании с Матерой» Распутина. Широкий зритель знал его и любил и за работы в кино. Все это и было оценено высоким званием народный артист РСФСР еще в 1968 году. Сейчас в России совсем другие времена.

— Что дали вам эти последние годы как человеку искусства?

— Творчество и жизнь... Они порой не совсем рядом идут. Бывают (я много об этом думал: почему?) великие творческие взлеты, когда страна, казалось, лежала в руинах. Я имею в виду время после 1917-го. И понял я вот что: несмотря на весь ад разрухи и крови, в сердцах людей превалировала прекрасная идея построения новой жизни. Пусть, может быть, утопическая, но для русского характера очень понятная: мечта о счастье для всех.
Я хату покинул, Пошел воевать, Чтоб землю в Гренаде Крестьянам отдать!
Заметьте, не в Орловской области, где налоги были такие, что ни одной окраинной республике не снились. И сколько горя приняли, когда казаков раскулачивали... А искусство было, и какое искусство. Шолохов, Платонов... Перечислять начнем, бумаги не хватит. А вот наши 90-е годы отличаются тем, что не было никакой идеи, ради чего все «заварилось». Люди оторопели: да что же это делается? До каких же это пор?! Да что же это за грязь? Случилось то, от чего предостерегал нас еще Достоевский, — «все позволено». Поэтому труднее и страшнее этих лет ничего в моей жизни не было. Особенно первые три-четыре года после 91-го. Мне даже на улицу выходить не хотелось. Отразилось это на жизни театра? Конечно. Театр тоже затворился в своей раковине. Спасение стали искать в классике, старались через ее призму понять современность. Театр всегда обязан оставаться на передовой, помогать людям осмыслить свое время.

— Вы много играете. У вас исключительно интересные работы: был моноспектакль «Роза Иерихона» по произведениям Бунина. Затем вы поставили спектакль по пьесе Малягина «Аввакум» и играли в нем Лазаря. Как писала критика, диалог Лазаря с Аввакумом — это «предел самовозрастания личности» главного героя, когда она так высока, страстна, свободна, что и Россию может собой заслонить. Как режиссер и исполнитель главной роли вы одержали и еще одну победу — в спектакле «Наполеон в Кремле»? Зритель вместе с автором спектакля ищет ответы на самые злободневные вопросы: в чем загадка, сила духовного самостояния России? Теперь у вас в репетиционном процессе две интереснейшие работы: в спектакле, который ставит Станислав Говорухин по пьесе «Контрольный выстрел», написанной им совместно с Юрием Поляковым, у вас главная роль — академика Кораблёва. В «Гамлете» Шекспира, над постановкой которого работает Андрей Борисов, вам поручена роль Полония.

— Да, роли интереснейшие. В Кораблеве сконцентрировано все лучшее, что было в нашей советской жизни: прообраз его — это Королев, может быть, Жуков. Таких людей, как Кораблёв, я видел, знаю. Как бы сказал Булгаков, мне этот герой «определенно нравится», но, думаю, жизнь сильнее ломает таких людей, чем это написано в пьесе. Ломала на протяжении этих последних лет. Мне нравится создавать образ героя «на изломе» жизни.

— Да, это было очевидно в спектакле «Семейные праздники» по пьесе Василия Белова, где вы играли роль ученого, не сразу понявшего, что происходит, когда из окна своего дома ваш герой видит расстрел «Белого дома» 4 октября 1993 года. Закономерно, что именно вы играли в этой пьесе. 1993 год в вашей судьбе стал переломным — вы стали активным общественным деятелем, уже не первый год избираетесь членом ЦК КПРФ, много ездите по стране — понятно, чтобы быть ближе к людям.

— Верно. Ведь современная политическая «элита», как они себя сами называют, искусственно навязывает стране через средства массовой информации проблематику, которая ничего общего с жизнью не имеет. В 90 процентах случаев это пустая говорильня. Но есть политики, и я с ними встречаюсь и в Госдуме, и в Совете Федерации, которые искренне болеют за страну и искренне хотят, чтобы народу стало ну хоть немного легче. Беда в том, что в одночасье ничего не делается. В 1993 году наша страна получила такую мощнейшую пробоину, почти что как «Курск», но все же осталась на плаву. Работа честных политиков осложняется еще и тем, что люди после такого удара оказались абсолютно дезориентированы. Приведу научный пример. У почтовых голубей, например, запрограммирована в мозжечке заданность полета. Но если его хорошенько сотрясти, он перестает ощущать направление. То же произошло и с нами. Смута проникла во все поры нашего общественного сознания, парализовала волю, исказила нравственные ориентиры. И это не впервые на Руси — вспомните, как вели себя во времена лжедмитриев, сколько было предательств, продаж.

— Обращение ваше к историческому материалу в искусстве, понятно, обусловлено вашим интересом к сопоставлениям. Но скажите тогда, актер, имеющий богатый человеческий и артистический опыт — вы хорошо знаете и среду рабочего класса, были бригадиром на Магнитогорском металлургическом комбинате, а потом играли в пьесе «Сталевары»,— наверное, не случайно то, что происходит с народом? Почему в эти годы смуты он проявляет себя так пассивно?

— Почему? Да потому, что полностью правдивой по отношению к народу власть никогда не была. У Советской власти было много, очень много хорошего, но были и такие явления, которые выродились в ельцинизм. Да, Советская власть не давала пропасть человеку, не давала погибнуть от болезней, заботилась о здравоохранении и образовании. Все верно. Но вспомним высшую партийную верхушку. Сколько лжи было! Это и отталкивало людей, и вложило в их головы тот негатив, который против Советской власти и сработал. Она, эта верхушка, разоружила и партию, и народ перед кучкой негодяев. И направила по ложному пути. И вы думаете, такая болезнь быстро лечится?

— Ну а каково ваше впечатление, куда мы идем? И что вываривается в этой смуте?

— На этот вопрос вам никто ответить не сможет, а если и попытается, то, знайте, врет.

— А я и не требую определенного ответа, но мироощущение-то у вас есть? Чего вы ждете?

— А мироощущение мое складывается из моей любви и веры. В мою Родину, в ее историю. Начиная от Гостомысла Россия всегда выходила к идеалам добра. Ее духовное богатство, ее талантливость вселяют в меня надежду. Я верю, что Россия не просто выплывет на какой-то простор, она скажет еще свое мессианское слово. Я с большим желанием сейчас езжу по России, выступаю перед людьми. Что-то произошло. В стране меняется настроение, и я глубоко убежден, что, как это у нас часто бывает, незаметно для самих себя мы все же перебедуем.

— В вашем жизненном багаже сокровища общений с такими великими художниками МХАТ, как Грибов, Массальский. Есть ли у вас ощущение, что этот мир творчества ушел безвозвратно?

— Да, такой высоты в искусстве сейчас нет. Когда посмотришь, что делается сейчас в большинстве театров, становится грустно. Такое впечатление, что режиссер, перед тем как поставить пьесу — современную ли, классическую ли, — сначала ее зашифровывает, а потом заставляет зрителя разгадывать ребусы. Они делают это для того, чтобы пригласили за рубеж. Русское искусство там сейчас востребовано только в такой упаковке — Гоголя, Островского, Пушкина извольте подавать «на мотоциклах с киллерами», иного не возьмем. И зритель потерял ту высоту культурного общения, которая всегда была в России. Хочется, так хочется общения со зрителем думающим, тонким, понимающим.

— Вся ваша судьба связана с одним только театром: принятый великими «стариками», вы всю жизнь прослужили во МХАТ. Что он для вас?

— Если по-настоящему жить искусством этого театра, то ничего другого не надо. Актерское служение — очень трудное служение. И тем не менее искусство Художественного театра позволяет мне напрямую общаться с Богом! Я совершенно искренен.