Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697-87-73, +7 (495) 629-81-65

Н. Пеньков: Без художественного театра не представляю своей жизни

07.04.2006

Первого апреля МХАТ им. М. Горького чествовал легенду МХАТ, любимого зрителями актера, замечательного человека, патриота Отечества — народного артиста России Николая Васильевича Пенькова. Выпускник Школы-студии МХАТ, как один из самых одаренных, Николай Пеньков сразу был принят в труппу прославленного театра. Суслов в «Дачниках» М. Горького, Дорн в чеховской «Чайке», Петя Трофимов в «Вишнёвом саде», Солёный в «Трёх сестрах», Свердлов в спектакле «Шестое июля», Гуськов в «Прощании с Матёрой» В. Распутина, Лазарь в «Аввакуме» В. Малягина, блестящая режиссерская и актерская работа в спектакле «Наполеон в Кремле» и моноспектакле «Роза Иерихона» по И. Бунину — все незабываемые, яркие его создания трудно перечислить.


Своё семидесятилетие актер встретил новой ролью в премьерной постановке МХАТ им. М. Горького «Рюи Блаз» (режиссер — Владимир Беилис) по драме Виктора Гюго. Николай Пеньков исполнил роль Дона Салюстия. Мы не сомневались, что актер поразит зрителей прекрасной, тонкой игрой в традициях МХАТ. И лучшим подтверждением, как всегда, был зрительный зал, принимавший премьеру с затаённой жадностью внимания, устроивший овацию исполнителям и всем создателям спектакля, но более всего — ему, актеру природного, редчайшего таланта, Николаю Пенькову! Пожелаем Николаю Васильевичу новых побед, крепкого здоровья, мужества и радости творчества.

— Откуда вы, Николай Васильевич, из каких земель будете?

— У меня отец крестьянин, ну а я крестьянский сын. Славяне в том уголке, где я родился, жили еще до Святослава. Ныне это Орловская область — по выражению Бунина, край предстепья.
Память моя проснулась в войну — вместе с падением нашего бомбардировщика. Был бой вверху ночью. Я спал с дедом в сарае. Мы выскочили. Огненный шар стал с гудением падать с неба, И за деревней упал. Все туда побежали. Оттуда стал строчить пулемет. Утром только разобрались: наши летчики подумали, что упали в немецком тылу, отстреливались. Их потом увезли в медсанбат... И вот это первое детское воспоминание небесного огня, краснозвездной железной птицы и окровавленных, но не сдающихся офицеров-лётчиков осталось со мною на всю жизнь.
Навсегда освещает душу и то, что с детства жил в бунинских местах. Это станция Измалково, деревня Глотово. Там было небольшое имение у сестры Бунина, в котором, как потом я узнал, наш великий соотечественник написал всё лучшее, что было создано им до революции. Замечательная была деревня, где на Троицу водили девчата хороводы, плели венки... Ездил я пару лет назад туда — ничего не осталось от деревни. Было 32 двора — теперь нигде даже пепелища не видно. На том месте, где жила сестра Бунина, где он творил, проходит сейчас дорога, а рядом с ней прижились два пенсионера. Они с Севера приехали, дали им землю, там строятся. Рассказывают: копаем землю, какие-то черепки находим. Они даже не знают, кто там жил! Вот так и отмирают кусочки души Отечества. Страшно! Больно!

— Да, но это тема особого разговора. Сейчас расскажите всё-таки, как у вас дальше сложилось...

— После войны окончил семилетку и уехал учиться в Липецкий горнометаллургический техникум. Не потому, что очень тянуло, а потому, что там давали форму. Нам ведь тогда не во что одеться было. После окончания направили в Магнитоюрск. А мне всё равно куда. Вообще-то время было потрясающее! Сейчас молодежь старается пристроиться поближе к родителям. Тогда с удовольствием ехали в самую дальнюю даль. Настолько была родной страна! Настолько я чувствовал её везде своей, что мне всё равно было, куда ехать, где работать. Я знал, что нигде не пропаду.
Итак, я приехал по распределению в Магнитогорск. Помню, был выходной. У меня два рубля в кармане. Пришел в заводоуправление. Мне вахтерша открыла кабинет главного инженера, показала диван, где можно переспать, накормила чем-то, чайком напоила. А на следующий день меня уже назначили на должность прораба, дали место в общежитии, вернее, в так называемом интернате для молодых специалистов. Это было уникальное учреждение. Из него можно было не выходить год. Там было всё: клуб, кинотеатр, богатейшая библиотека со множеством роскошных дореволюционных изданий, видимо, в своё время конфискованных у буржуев.

— Что же вас свернуло с рабочей стези?

— Еще когда учился в техникуме, учительница литературы устраивала конкурс чтецов. Мне это дело полюбилось. Потом на Магнитогорском металлургическом комбинате участвовал в самодеятельном театре. В армии почувствовал к этому особый вкус. Я был авиационным связистом. Дальний Восток. Уссурийская тайга. Воинская часть. Кругом на тысячи верст — никого. И вот несколько энтузиастов организуют там театр. Я сам ставил пьесы. Командир и политработник говорят: тебе, мол, учиться надо. И ведь на четыре месяца раньше срока отпустили со службы, чтобы я успел на вступительные экзамены в театральное училище! Такого доверия я не мог не оправдать и с первого захода поступил в Школу-студию МХАТ. Учился там с 1959 по 1963 год. Во МХАТ стал работать сразу после окончания студии в 1963 году. Как-то так пошло и пошло: одна роль, другая, третья... Через шесть лет мне уже дали звание заслуженного артиста РСФСР.

— Вы всегда были человеком глубоким, тонко чувствующим жизнь народную. Каково ваше мироощущение на сегодня? Чего вы ждете от будущего?

— Мироощущение складывается из моей любви и веры. В Родину, в её историю. Начиная от Гостомысла, Россия всегда выходила к идеалам добра. Её духовное богатство, её талантливость вселяют в меня надежду. Да, нашему народу сегодня очень трудно. Однако я верю, что Россия не просто выплывет на какой-то простор, она скажет еще свое мессианское слово. В стране меняется настроение, и я глубоко убежден, что мы всё же перебедуем эти тяжелейшие и горькие времена, что жизнь в конце концов будет у нас другой.

— В вашем жизненном багаже — общение с такими великими художниками МХАТ, как Грибов, Массальский. Есть ли у вас ощущение, что этот мир творчества ушел безвозвратно?

— Такой высоты в искусстве сейчас нет. Когда посмотришь, что делается сегодня в большинстве театров, становится грустно. Такое впечатление, что режиссер, перед тем как поставить пьесу — современную ли, классическую ли,— сначала её зашифровывает, а потом заставляет зрителя разгадывать ребусы. Они делают это для того, чтобы пригласили за рубеж. Русское искусство там сейчас востребовано только в такой упаковке: Гоголя, Островского, Пушкина извольте подавать на
мотоциклах с киллерами — иного не возьмем. И зритель во многом потерял ту высоту культурного общения, которая всегда была в России. Хочется, очень хочется каждый раз общения со зрителем думающим, тонким, понимающим! Такой зритель, к счастью, есть во МХАТ, который называют теперь доронинским.

— Вся ваша судьба связана с одним театром: принятый великими «стариками», вы всю жизнь прослужили во МХАТ. Что он для вас?

— Если по-настоящему жить искусством этого театра, то ничего другого не надо. Актерское служение — очень трудное служение. И тем не менее искусство Художественного театра позволяет мне, я верю, напрямую общаться с Богом! Для меня Художественный театр — не просто любимое дело. Он для меня — всё, без него я просто не представляю своей жизни. Я совершенно искренен.

— Чем, кроме театра, вы сейчас занимаетесь?

— Пишу рассказы о войне, о детском восприятии её. Я так и назвал цикл — «Из-под стола». Некоторые из этих рассказов опубликованы издательством «Молодая гвардия». Иногда удается записаться на телевидении, на радио с бунинскими рассказами, которые очень люблю. Сейчас, на мой взгляд, происходит страшная деградация русской прозы. Помимо упадка тем, наблюдается и упадок литературного русского языка. Когда особенно тяжело в этом смысле, обращаюсь к Бунину. Это — как родник для русского человека.