Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697-87-73, +7 (495) 629-81-65

Глоток чистого воздуха

19.01.2002
О клеветнической кампании, развернутой в так на­зываемой демпрессе против МХАТа имени Горького, руководимого Татьяной Дорониной, «Правда» уже писала. В редакцию пишут и звонят читатели с просьбой подробнее рассказать о спектакле по роману Ф.М. Достоевского «Униженные и оскорб­ленные», ставшем поводом для злобных наветов недоброжелателей. Выполняем эту просьбу.

«ХОДЯТ слухи, что у нас в театре собираются ста­вить Достоевского — «Униженных и оскорбленных»,— сказал мне однажды прекрасный русский актер.— Да, надо гово­рить сегодня об униженных и ос­корбленных, а еще о тех, кто уни­жает и оскорбляет, попирает доб­ро и справедливость, нарушает за­кон Божий и человечий. Нечего делать вид, что этого не видишь, пряча голову, как страус в песок. Это великое дело: сказать свое слово в защиту униженных и оскорбленных. Не может русский театр остаться в стороне. С нетер­пением жду этой постановки».

Но не состоялась тогда эта пре­мьера в известнейшем театре. Да, не каждая труппа может сегодня взяться за Достоевского — нужна настоящая человеческая взволнованность и творческая увлечен­ность, нужно осознание этиче­ского значения этой театральной задачи. Поставила «Униженных и оскорбленных» народная арти­стка СССР Татьяна Доронина во МХАТе имени М. Горького. Оно и понятно: закономерен, естест­венен этот отклик и на 180-лет­ний юбилей великого писателя, и на то, что совершается ныне в России.

Мхатовская премьера стала, пожалуй, единственным общест­венным откликом на знамена­тельную дату. И неудивительно: Достоевский вошел в жестокое противоречие с нынешней бесов­ской правящей кликой. Ныне та­ков удел всякого моралиста. От­вязанный капитал заимел такую силу, что никакая мораль для не­го попросту не существует. Не стоит мораль между ним и чело­веком, которого он желает мять, ломать, топтать, выжимая из него все соки. Но именно гуманисти­ческий пафос писателя, его со­страдание к оскорбленному и уни­женному человеку сделали Досто­евского кровно необходимым нынешним мхатовцам, точно так же, как необходим был он отцам-ос­нователям этого театра.

Еще в 1907 году К.С. Стани­славский на встрече со зрителями сказал: «Нельзя без Достоевского. Не знаю как, но мы должны и бу­дем ставить Достоевского». Нрав­ственная позиция писателя под­креплялась глубоким знанием человеческой натуры, тонким психологизмом, который задевал са­мые чувствительные струны ак­терской души. «Русская драма по­коится прежде всего на психологии, и русский актер ищет в своей роли прежде всего живой, правди­вой психологии,— писал В.И. Не­мирович-Данченко, - для на­шего театра никто, как Достоев­ский, не имел такого решающего влияния и назначения в той на­шей эволюции, которая привела нас к полному освобождению от так называемой декадентщины».

Естественно, обращение к «Униженным и оскорбленным» для Татьяны Дорониной и ее труппы стало делом кровным, сердечным и вместе с тем прин­ципиальным, особенно в нынеш­них условиях, когда четко выяви­лось противостояние двух миров, двух творческих установок: мира «свободных», не связанных ника­кими обетами «творцов» и мира художников, сопричастных бла­городным традициям отечествен­ной культуры.

Это противостояние сегодня очень жестко: новые хозяева жиз­ни побуждают новых хозяев сце­ны занять самую непримиримую позицию по отношению к реали­стическому театру, к поискам про­стоты и правды при воспроизве­дении драматических коллизий. Очевидно, что за всем этим стоит желание обуздать человеческую и гражданскую активность, развес­ти этические и эстетические во­просы, дабы не было в театре ак­тера-человека, актера-граждани­на. Ставя «Униженных и оскорб­ленных» в мхатовской традиции, стремясь создать на сцене особую этическую атмосферу, Доронина, конечно, рисковала оказаться «непонятой» законодателями мод и вкусов. Вот если бы театр выво­рачивал персонажей Достоевско­го наизнанку, как говорится, «пе­редергивал карту», превращал ко­рыстного интригана в форменно­го героя, а благородного страдаль­ца в смешного, жалкого неврасте­ника, если бы чистую любовь изо­бражал как темное наваждение да не брезговал притом «альковны­ми» сценами, тогда понимание «знатоков и ценителей» было бы обеспечено. А иначе — холодное молчание, раздраженное брюзжа­ние, глумливый разнос. Оно и по­нятно: особым почетом пользу­ются сейчас критики, способные разрушить любую этическую по­стройку.

Но Доронина не была бы Доро­ниной, если бы уступила им хоть на йоту. У нее совершенно опре­деленный взгляд на Достоевского — он дорог ей как заступник за ближнего, как беспощадный критик страшного мира наживы, уро­дующего и калечащего людей. Недаром же она выбрала именно ту инсценировку, которая в свое время стала широко известна бла­годаря воплощению с участием Г. Товстоногова на сцене Ленинградского театра имени Ленин­ского комсомола. Конечно, с та­ким выбором можно и поспорить. В свое время это был смелый про­рыв к творчеству писателя: Досто­евский возвращался на советскую сцену после долгого отсутствия, важно было завоевать зрителя, за­мороченного хлестким словом «достоевщина», — вот почему ав­торы инсценировки Л. Рахманов и З. Юдкевич сняли откровенный трагизм произведения, пощадили добрых и честных героев, остави­ли в живых маленькую Нелли, соединили под занавес униженных и оскорбленных в братском объ­ятии. Для разоблачения хищников в романе было достаточно мате­риала. Подчеркивая обличитель­ные мотивы, авторы поступились сложными алогичными характе­ристиками некоторых героев и среди них таких важных для по­нимания развернувшейся драмы, как Алеша и Катя — эти очарова­тельные «цветы жизни», вырос­шие на гнилом болоте «большого света». Авторы инсценировки определенно испытывали потреб­ность в противопоставлении доб­рых, безответных Ихменевых и хищных, безжалостных Валковских. Наверное, у Дорониной были свои мотивы, по которым она остановилась на старой инсценировке: наверное, она почувствовала в ней дотоле не раскрытую дру­гими режиссерами, столь характерную для Достоевского проповедь православной этики. Оставим художнику право выбора и . посмотрим, как театр выражает этот замысел.

Еще крупнейший режиссер ми­нувшего века Ю. Завадский гово­рил о том, что в спектакле по До­стоевскому должен быть Актер и Актер обязан играть самозабвен­но. Всякий спектакль требует концентрации художественных средств, но именно от актерской отдачи зависит постижение До­стоевского — мыслителя, психо­лога, искателя золотых крупиц в тяжелой человеческой породе. Общий замысел поверяется лич­ностью актера. В талантливой труппе МХАТа имени М. Горького нашлись исполнители, словно бы удивительно совпадающие с назначенными им героями по обли­ку, настрою, тону. И, естественно, не думаешь, что это — результат громадной напряженной работы. Кажется, все дело тут в идеальной отзывчивости мхатовцев на До­стоевского. Но, прежде чем говорить о сложившемся актерском ансамбле, хочется еще раз под­черкнуть: свою главную задачу ре­жиссер видит в том, чтобы четко разграничить добро и зло. Отсюда и стремление добиться от испол­нителей простоты, ясности, про­зрачности характеристик.

Это поистине ансамблевый спектакль; в нем нет ведущего ак­тера — исполнителя центральной роли, да и роли таковой нет: все важны, все главные. В палитре Достоевского красок хватает — умей только пользоваться. Доро­нина умеет. И буквально вдыхает это умение в исполнителей (а среди них как очень опытные, так и начинающие актеры). Не все об­разы-характеры актерами до кон­ца раскрыты и «по-достоевски» наполнены, но все они, безуслов­но, узнаваемы, внутренне близки оригиналу.

В романе все повествование ве­дется от первого лица. Рассказчик у Достоевского — фигура всегда условная. Академик Д. Лихачев остроумно назвал таких рассказ­чиков «слугами просцениума». И хотя Иван Петрович, по замыслу писателя, — живое лицо, активно включенное в действие, образ его обрисован с известной долей ус­ловности. Тем труднее и ответ­ственнее задача исполнителя: что­бы не остаться «слугой просцениу­ма», ему предстоит наделить пер­сонаж живыми характерными чертами. Иван Петрович у М. Дахненко — хрупкий, слабый, может быть, очень больной человек, на­деленный истинной силой духа. Актер не революционизирует сво­его героя, как это делали в других постановках, напротив, показыва­ет всю отрешенность его бытия; он сродни другому рассказчику До­стоевского — Мечтателю. Но по мере того как развивается интрига, сплетенная князем Валковским, Иван Петрович как бы распрямля­ется, исполняется сил и присут­ствия духа. Это уже не печальный наблюдатель — он готов яростно защищать тех, кого любит.

Решить образ рассказчика — значит найти стержень действия, правду чувств: ведь основные дей­ствующие лица активно взаимо­действуют с Иваном Петровичем, раскрываются в контакте с ним.

Вот Николай Сергеевич Ихменев — человек добрых правил, из последних сил отстаивающий свое человеческое достоинство, честь своей семьи — вплоть до бунта против «хозяев жизни». На­родный артист России А. Семенов играет его внутренне сильным, не раздавленным выпавшими на его долю несчастьями. Даже в смяте­нии чувств, припадке гнева он не теряет своего лица — это натура крепкая, русская.

Вот Анна Андреевна Ихменева — неожиданно молодая в этом спектакле (уж ее-то не назовешь «старушкой»). Заслуженная ар­тистка России Л. Матасова пользуется совсем иными крас­ками, стремится к яркой, ре­зультативной игре, подчеркивая открытый темперамент своей ге­роини. Эти краски, безусловно, заимствованы у Достоевского, но они характеризуют у него ку­да более драматичные характе­ры; здесь же хотелось бы боль­шего достоинства, большего по­коя в проживании чувств.

Или умница, красавица Ната­ша, оказавшаяся в унизительном положении содержанки, — первая значительная роль молодой арти­стки Н. Гогаевой. И хотя актриса подчас теряется перед сложной за­дачей — показать ясный ум, силь­ный характер в слабом существе, — она верно нащупывает «зерно» образа.

Или брошенная на самое дно жизни маленькая Нелли. Дебю­тантке О. Глушко удалось обна­жить тот нерв, без которого не бы­ло бы острого болевого синдрома, характерного для мировосприя­тия Достоевского. Может быть, ей пока не хватает сердечности, трепетности детства — большего понимания той задачи, которую ставит перед взрослой исполни­тельницей амплуа травести.

Ну а благонамеренный свет­ский красавчик Алеша, любящий сразу двух достойных девиц и из­меняющий обеим с францужен­ками? А. Чубченко не поддался соблазну дать двойственную оценку образа. Очень мягко, но настойчиво подчеркивает он лас­ковую необязательность молодого князя, мотыльковую легкость, с которой он перелетает с цветка на цветок. Эгоизм тут не деклариру­ется, а выражается художествен­ными средствами — тонко и умно.

А Маслобоев, мечущийся меж­ду добром и злом, прямо-таки криком кричащий: «Я — от мира сего!» — и все-таки выламываю­щийся из этого мира вопреки сво­ей жизнежадной натуре? Это ин­тересная работа заслуженного ар­тиста России М. Кабанова, сыг­ранная с подкупающим юмором.

Все они являют богатство ти­пов, характерное лишь для реали­стического театра. И спасибо, что есть сцена, которая служит плац­дармом для такого искусства. Но этим далеко не исчерпыва­ются возможности театра, взяв­шегося прочитать сложнейшего писателя. Напомним, Достоев­ский называл «Униженных и ос­корбленных» романом-фельето­ном, как бы наперекор тем, кто хотел бы видеть в нем только ме­лодраму. Писатель не зарекался от мелодрамы, прибегал к ней точно к огниву, которое высекает огонь, ударяясь о камень, но в душе сво­ей был острым и бескомпромисс­ным сатириком. Отсюда и уничи­жительная характеристика князя Валковского, поистине главного героя романа, выписанного с фе­льетонной насмешливостью и беспощадностью. Писатель хотел заклеймить в нем все зло, порож­денное миром наживы.

Вот и для заслуженного артиста России В. Клементьева главным стал пафос обличения. В его ис­полнении князь — фигура злове­щая и магнетическая. Есть что-то сатанинское в каждом его появле­нии, в том, как он освобождается от плаща и цилиндра. Каждую сцену он проводит с концертной эффектностью — это своего рода аттракцион, не только не разру­шающий актерский ансамбль, но, напротив, укрепляющий его: там, где появляется этот князь, сразу же начинается, говоря словами Достоевского, «взбалмошное кипение жизни» — возникают ос­трые и выразительные по интона­ции и пластике картины. В сцене саморазоблачения князь ведет се­бя с мефистофельским высокоме­рием, с полной уверенностью, что он и есть часть той самой силы, для которой нет границы между злом и благом. Это очень страш­ная и современная фигура. И она в спектакле не одинока. Есть еще и мещанка Бубнова. Чувствуется режиссерское стремление обозначить связь, которая существует между респектабельным князем и темной, дикой содержательницей притона — отсюда и «демонизм» Бубновой, подчеркнутый О. Дубовицкой.

Князь мог бы задать такой тон и стиль всему спектаклю. Но это­го не произошло, да и не могло произойти, потому что в поста­новке Дорониной над пафосом обличительства встал пафос жизнеутверждения и любви к ближ­нему.

Каждый театр всегда избира­телен в инсценировании боль­шого литературного произведе­ния. Есть своя логика в стремле­нии Дорониной противопоста­вить вселенской лжи и корысти ценности русской духовности. Отсюда и финал, в котором про­является столь характерная для Достоевского слитность двух на­чал — гнева и сострадания, боли и надежды. Злу и насилию театр противопоставляет гордое тер­пение и душевную стойкость, человеческому разобщению — братскую солидарность. В нынешней удушливой атмосфере «мертвого дома» это глоток чистого воздуха.

Рекомендованные статьи
01.09.2002

Несломленная муза Дорониной

"Униженные и оскорбленные" Ф.М. Достоевского во МХАТ им. М. Горького.
01.02.2002

Несущие свет

МХАТ им. М. Горького — единственный из всех театров спектаклем «Униженные и оскорбленные» отметил 180-летие нашего национального гения и пророка Ф. М. Достоевского
23.01.2002

Бесы из табакерки

"Униженные и оскорбленные" Ф.М. Достоевского во МХАТ им. М. Горького.
01.01.2002

Студент музыкальной академии – в защиту театра Дорониной

О спектакле МХАТ им. М. Горького "Униженные и оскорбленные".