«Царьград»: Назад в будущее: Загадка Чехова оказалась актуальна через 80 лет

29.02.2020

«Царьград»: Назад в будущее: Загадка Чехова оказалась актуальна через 80 лет

В Московском художественном академическом театре им. М. Горького состоялась уникальная премьера – реконструкция спектакля Владимира Немировича-Данченко «Три сестры», поставленного в 1940 году. Приуроченный к 160-летию со дня рождения А. П. Чехова, 120-летию пьесы и 80-летию постановки спектакль стал не только «даром-приношением» великому прошлому, но и своеобразным вызовом современному тренду постмодернистского интерпретаторства.

Этой премьеры ждали. И радостно, и с опаской, и скептически. Тех, кто помнит предвоенную премьеру, практически уже не осталось в живых, но память о той «хрестоматийной» постановке пережила несколько поколений – ведь ее изучали в театральных вузах, и не только в нашей стране. Опаску порождали сомнения в достаточной квалификации нынешнего руководства театра и оставшейся труппы, в контексте судебных разбирательств с уволенными артистами. Ну а скепсис был вызван самой идеей: нужно ли восстанавливать древние постановки, так сказать, «гальванизировать труп», ведь театр призван говорить с современниками на языке современности.

Надо сказать, что опасения не оправдались: квалификации хватило. Реконструкторская работа, которую возглавили народные артисты России Валентин Клементьев и Михаил Кабанов, была проведена тщательно и любовно. Были отреставрированы хранившиеся в театре исторические декорации художника сцены Владимира Дмитриева, досконально восстановлена вся сценография, режиссерская композиция, световая, шумовая и другие партитуры спектакля. Отыскали и использовали стенограммы репетиций, эскизы и фотографии с премьеры 1940 года. Все мизансцены, актерская пластика скрупулезно воспроизводят режиссерские решения Немировича. Исследовательская группа собирала в библиотеках, музеях и архивах материалы, в том числе публикации о предвоенной постановке.

Один из руководителей реконструкции Валентин Клементьев сообщил: «Для молодого состава, который будет играть, это вообще такая совершенно легенда-легенда. Но это как раз вызов, который нас заставляет наиболее тщательно отнестись к этому материалу. Так что здесь отношение у всех поколений – и наших, и 40, и 30, и 15 лет назад – одинаковое, трепетное».

Единственное, от чего отошли реконструкторы, – это возраст актеров. В нынешнем спектакле было задействовано молодое поколение театра. Чуть ли не впервые (не исключая первой постановки 1901 года) сестры обрели тот возраст, в котором вывел их писатель. В спектакле 1940 года старшую сестру Ольгу и среднюю Машу играли 42-летние актрисы Клавдия Еланская и Алла Тарасова, младшую же Ирину – Ангелина Степанова, которой тоже уже перевалило за 35. Ныне же Ирину играет и вовсе юная студентка 1-го курса ГИТИСа Полина Маркелова.

Многие другие участники действия также заметно моложе своих «классических» предшественников, в том числе и игравших в большинстве известных постановок советского и постсоветского времени. В этом, кажется, тоже заключался некоторый вызов: артист с большим сценическим и жизненным опытом может воплотить образ своего героя более ярко и многогранно. Но и у молодости есть свое преимущество: меньше наигранных актерских штампов, большая «гуттаперчевость» в режиссерских руках.

Самое время сказать о самом спектакле: удался ли он, решил ли те задачи, которые ставил, затевая это предприятие, худрук театра Эдуард Бояков? То есть имеет ли такая форма, как театральная реконструкция, право на воплощение, смысл, кроме «мемориального»? Ответить на это не столь просто. То есть сам спектакль, безусловно, состоялся. Не обещавшая вначале ничего хорошего «ученическая» декламация актерами текста и скованность жестко выверенных мизансцен к концу второго акта все же перешла в более естественную игру, в которой уже почти не смущали статичные позы не произносящих монолог и длинные «станиславские» паузы. И аплодисментами зал стал встречать уже не только прелестно аутентичные декорации дома Прозоровых в начале актов, но и отдельные явления с яркими монологами и диалогами.

Удались и финальные объяснения, и сам знаменитый апофеоз «мы узнаем, зачем живем». Как и у Немировича, здесь был «смикширован» Чебутыкин с его снижающей жизнеутверждающий пафос «тара-ра-бумбией».

Но как все-таки с общим выводом: стал ли нынешний спектакль- реконструкция театральным явлением, удачей?

А здесь – смотря с чем и в какой плоскости сравнивать. Вот была, скажем, замечательная выверенная мхатовская постановка 1984 года Сергея Десницкого – Виктора Храмова – Нины Литовцевой – Иосифа Раевского с «золотым» актерским составом: Юрьева, Мирошниченко, Евстигнеев, Невинный, Киндинов. По ней еще сняли телеверсию. Конечно, игру нынешних мхатовцев с той не сравнить – по актерскому мастерству, непринужденности, вкусной полноте образов. Но, с другой стороны, перед актерами тогда ведь не стояла задача скрупулезной реконструкции древней постановки – они были относительно свободны на сцене. А для такой задачи молодые исполнители нынешней реконструкции играют очень и очень неплохо.

Кто только не ставил «Трех сестер»

Из самых известных версий, конечно, можно вспомнить трагично-напряженную товстоноговскую постановку 1965 года в БДТ, где Машу мощно воплотила Татьяна Доронина. Была и весьма неоднозначная, в стиле водевильного гротеска постановка Анатолия Эфроса, против которой поднялась мощная волна протеста; были интересные варианты Олега Ефремова разных лет в «Современнике» и МХАТе, публицистически-«протестная» версия Юрия Любимова на Таганке с суровыми шинелями, железными койками и монологами в зал.

Свое видение мира чеховских сестер воплощали такие мастера, как Лоуренс Оливье, Петер Штайн и Петр Фоменко. А уж сколько «смелых» и откровенно-глумливых, абсурдных постмодернистских «интертрепаций» пришлось пережить многострадальной пьесе за последние тридцать лет – ни в сказке сказать, ни пером описать. Начиная от раннего глума Някрошюса 1995 года, где все Прозоровы прыгают через гимнастического козла, а Вершинин и Тузенбах стоят на головах, до отмороженных персонажей Богомолова, безразлично бормочущих текст между неоновых трубок и экранов, причем Тузенбах оказывается женщиной. Дальше уже только осталась групповуха сестер с офицерами и тайное съедение барона. И можно не сомневаться, что однажды и до этого дело дойдет. А это, безусловно, тупик.

На этом фоне неочевидная затея с реконструкцией спектакля 80-летней давности предстает в немного другом свете. В самом деле: чтобы выйти из тупика, надо вернуться назад на несколько изгибов и поворотов дороги. Вернуться, чтобы посмотреть на некое органичное красивое сооружение, построенное на той поляне. А оживив в себе былую гармонию, пойти вперед, чтобы попробовать на следующей поляне выстроить свое. Дворец не дворец, но хотя бы не развалюху без окон, без дверей. То есть нынешнее обращение МХАТа к 1940-м вполне можно трактовать как акцию поперек нынешнего либерально-постмодернистского мейнстрима. Причем не политическую (ага, по сталинизму соскучились), а эстетическую и национально-культурную акцию опамятования.

Но является ли драматургическое творчество Антона Павловича некоей адекватной величиной для такой задачи, не устарели ли все эти дяди Вани, Тузенбахи и Треплевы?

Ушло ли время Чехова?

Сразу же после большевистского переворота пьесы Чехова на долгие годы пропали из театральных репертуаров. При этом не кто иной, как Немирович-Данченко в интервью «Искусству трудящихся» с радостью комментировал освобождение «из плена Чехова». А в письме в Государственный ученый совет 1924 года соратник Станиславского предложил исключить все чеховские пьесы из репертуара Художественного театра как «неприемлемые для нашей современности». Правда, оговорившись при этом – «по крайней мере в той интерпретации, в какой эти пьесы шли в Художественном театре до сих пор».

Но ведь и правда, «классический» Чехов МХТ начала века и в 1920-е и в 1930-е годы был бы неорганичен и непонятен для публики. Одни переживали крайний подъем, другие – крайнее уныние от тектонических сдвигов послереволюционной жизни. Железная поступь пятилеток, бой с «кулаками» и «вредителями», Осоавиахим и Наркомпрос – какие уж там чеховские «тонкости»!

В 1940-м же время Антона Павловича вновь пришло. И не только в связи с круглым юбилеем. А просто буря устоялась, и жизнь в некоторых глубинных чертах начала возвращаться в старые национально-имперские колеи с ее надеждами и узлами «вечных» вопросов. Многие люди, пришедшие на премьеру «Трех сестер», с удивлением и ожившей ностальгией смотрели на диалоги чеховских интеллигентных дворян в аутентичной генеральской усадьбе, как бы по-новому задумывались о конечности и смысле жизни. «Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас». Или вот это: «И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: "ах, тяжко жить!" – и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти».

Некоторым и тогда перед премьерой казалось, что страдания трех обеспеченных молодых женщин, их бесплодные порывы к лучшей жизни в мифическую Москву будут непонятны и смешны для «нового» человека. Ан нет – не только «осколки буржуазного прошлого» старые театралы , но и молодые строители коммунизма остались в восхищении от чеховской пьесы в интерпретации Немировича. Как не переставали восхищаться ею и после страшнейшей войны – пока возраст исполнителей не стал уже зашкаливать.

В этом, конечно, есть загадка Чехова, его магия. Если Шекспир вывел на подмостки архетипы всех человеческих страстей и сильных характеров, то Антон Павлович сумел превратить в вечные сценические образы всех двоящихся, колеблющихся, страдающих от пошлости жизни, но и мечтающих в этом страдании – саму зыбкую, тривиально-трагичную ткань повседневного бытия, неумолимого времени. А сделать он это сумел по-русски: посмеиваясь над своими героями без злости и осуждения и сострадая им без сентиментальности. Соединив сам быт с высокой поэзией и «чеховской» грустью.

Так что же – разве не актуально все это до сих пор? Высокие устремления, заедаемые пошлостью жизни, агрессивные мещане, торжествующие в жизненном успехе над людьми, думающими и тонко чувствующими, тоска по некоей лучшей, справедливой и правдивой жизни будущего…

Конечно, общий культурный уровень даже с 1940-го, не говоря уже о 1901 годе, сильно понизился. Но разве нам стали непонятны те страсти и печали, та чеховская поэзия и абсурд? Разве для того, чтобы сделать их актуальными, нужно обязательно одевать героев в джинсы и легинсы, давать им в руки айпады, заставлять пошлить и материться? Один знакомый блогер написал недавно смешной пост: «Прочел недавно "Дядю Ваню". Удивился, не встретив там ни одной матерной реплики – а ведь ситуация у них была напряженная!»

Итак, спектакль-реконструкция «Трех сестер» во МХАТе, безусловно, удался. Не хочется выделять отдельных актеров – «диспозиция» может и поменяться. Хочется верить, что спектакль будет жить, то есть, несмотря на «мемориальную» задачу, не станет театральным музеем, будет наполняться новыми оттенками игры. Ведь в этом и заключается школа МХАТа: не стремиться к внешним фокусам, потакающим низменным вкусам «хозяев жизни», а выражать глубинные человеческие смыслы, связывая прошлое и будущее в единую нить.

Андрей Самохин, интернет-телеканал «Царьград», 29 февраля 2020 г.

Фото: Александр Авилов / АГН «Москва»

Последние новости
30.05.2020

Детский день по-мхатовски: развлекаем, развиваем, помогаем

1 июня, в День защиты детей, МХАТ им. Горького выпускает специальную программу для детей и их родителей, а также включается в…
20.05.2020

Кирилл и Мефодий, #Бродский80: как МХАТ отметит 24 мая

24 мая – это День славянской письменности и культуры. Также в этот день весь читающий мир отмечает рождение поэта Иосифа Бродского…
09.05.2020

Дорогие друзья, уважаемые коллеги!

Праздник 9 мая навсегда встроен в генокод российского народа. День Победы отзывается в нашем сердце болью утрат и гордостью за подвиги предков. В самой кровопролитной…