БОЛЕЕ 100 СМИ ПРИШЛИ В МХАТ им. М. ГОРЬКОГО

БОЛЕЕ 100 СМИ ПРИШЛИ В МХАТ им. М. ГОРЬКОГО

11 декабря 2020

11 декабря в нашем театре прошел пресс-показ спектакля «Лавр». После показа создатели спектакля встретились с журналистами. В МХАТ пришли более 100 СМИ. Премьера – завтра!

Эдуард Бояков, художественный руководитель МХАТ им. М. Горького, режиссер: «ЛАВР» - ЭТО КОМАНДА»
Это большой спектакль, мы отдавали себе в этом отчет. И то, что получается – результат общей работы всей команды. Я благодарю всех, кто был со мной эти несколько месяцев. «Лавр» - это команда. Таких музыкантов как у нас, таких артистов как у нас, такую команду как у нас - найти сложно. Я благодарю моих коллег за сотворчество. Благодарю Евгения Водолазкина за текст, с которым мы работали, по которому мы готовились, с которым мы ездили в различные поездки. Отдельно хочу поблагодарить тех людей, без которых мы бы не смогли эту махину сдвинуть. Мы бы не смогли все это поднять, если бы не наши друзья – совет попечителей театра, во главе с Игорем Кудряшкиным – коммерческим директором компании УГМК. Эти люди просто поверили в театр. Завтрашняя премьера будет седьмой – это тот темп, в котором мы работаем.

Евгений Водолазкин, писатель, историк: «ЭТО ГРАДНИОЗНАЯ ПОСТАНОВКА»

Это чрезвычайно сложный материал. Он не мог стать в традиционном смысле пьесой. Получилась совершенно особая инсценировка. Великолепный спектакль! Я рассматриваю свой текст как юродский, и в этом спектакле была взята абсолютно точная тональность: современная музыка и машинерия мощнейшего театра, древнерусский и современный русский язык. Театр воздействует на все человеческие чувства: на зрение, слух, обоняние – в зале даже пахло ладаном, но еще и на шестое чувство. То чувство, которое называется душой. Отдельно нужно сказать, как прекрасно играли артисты: с одной стороны – великолепный и глубокий Дмитрий Певцов, с другой – невероятно органичный юный актёр Никита Кашеваров. И все были на одной энергетической волне. Моя благодарность Эдуарду Боякову и его команде.

Валентин Клементьев, народный артист России, режиссер МХАТ им. М. Горького: «ЛАВР» СЛУЧИЛСЯ ВОВРЕМЯ»

Для нашего театра, который сейчас стремительно обновляется, спектакль «Лавр» случился вовремя. Это очень важный день для МХАТ. Уверен, что в его новейшей истории это событие останется надолго. И что «Лавру» уготована счастливая судьба. Для нас всех было важно и волнительно встретиться с этим текстом. Поскольку здесь, кроме профессиональной задачи, каждый участник работы пытался ответить на какие-то человеческие личные вопросы. Спасибо автору, спасибо всем коллегам.

Леонид Якубович, народный артист России: «СЕГОДНЯ ВНОВЬ РОЖДАЕТСЯ РУССКИЙ ТЕАТР»

Быть здесь, и в зрительном зале, и за кулисами, и на сцене – для меня важное событие. Я не знаю, почему режиссер пошел на такой риск и пригласил меня в эту постановку, это был этюд на преодоление. Но то, что сегодня произошло на сцене – это именно то, по чему я безмерно скучал. Сегодня вновь рождается русский театр, которого в мире нет. И тихое человеческое счастье – быть вместе с вами.

Дмитрий Певцов, народный артист России: «Я БУДУ РАД, ЕСЛИ ЗРИТЕЛЬ ПОСЛЕ СПЕКТАКЛЯ ЗАЙДЕТ В ХРАМ»

Великий роман, потрясающий наш современник писатель. И поучаствовать в сценической постановке романа я посчитал для себя обязательным, у меня не было других вариантов. Я думаю, это спектакль поспособствует тому, что молодежь заинтересуется русским средневековьем, о котором почти ничего не написано в нашей литературе, а это часть нашего бытия, нашей истории. За последние пять тысяч лет человек ведь не изменился, мы также плачем от потери, также влюбляемся, также страдаем, также испытываем счастье. Я буду рад, если часть зрителей после спектакля хотя бы из любопытства зайдет в православный храм.

Алиса Гребенщикова, актриса МХАТ им. М. Горького: «В МОЕМ СЕРДЦЕ ЛЮБОВЬ И БЛАГОДАРНОСТЬ»

Сейчас в моем сердце ощущаются только два чувства - любовь и благодарность. Я очень благодарна, что у меня есть возможность произносить текст, в который я была влюблена ни один год. Я счастлива, что Эдуард разрешил мне быть частью этого спектакля.

Евгений Кананыхин, актер: «ДЛЯ МЕНЯ ЭТО БЫЛ НАСТОЯЩИЙ ВЫЗОВ»

Это моя первая роль в театре. И для меня это был настоящий вызов. Я благодарен Эдуарду Боякову, что он пошел на такой риск и взял меня на главную роль. Когда я столкнулся с материалом, я подумал – где я и где этот святой? Я никак не мог сопоставить себя с ним. Но Эдуард Владиславович Бояков как режиссер-постановщик и режиссер спектакля Сергей Глазков это как-то увидели.

В пресс-конференции также приняли участие:

Режиссер - Сергей ГЛАЗКОВ
Художник-постановщик - Александр ЦВЕТНОЙ
Музыкальный продюсер - Кузьма БОДРОВ
Художник по костюмам - Алиса МЕЛИКОВА
Художник по свету - Алексей НАУМОВ
Хореограф-постановщик - Рамуне ХОДОРКАЙТЕ
Хореограф - Александра БОЧКАРЕВА
Арт-директор видео - Даниил КУТУЗОВ
Авторы и исполнители музыки – Варвара Котова (вокал, гусли, колесная лира), Сергей Калачев (Гребстель), (бас-гитара), Петр Главатских (маримба, ударные)
Мать – з. а. РФ Ирина Фадина

Юродивый Фома – н. а. РФ Михаил Кабанов

Благодарим Попечительский совет МХАТ им. М. Горького: ОАО «УГМК» и Фонд «Институт культурной политики».


МХАТ им. М. Горького. 11.12.2020. «Лавр». Пресс-конференция, посвященная пресс-показу спектакля.

Эдуард Бояков, художественный руководитель МХАТ им. М. Горького, режиссер. «Господа, добрый вечер! Евгений Кананыхин, Алиса Гребенщикова, Леонид Якубович, Евгений Водолазкин, Валентин Клементьев, прошу вас… Друзья, я сейчас обращаюсь к журналистам, и представил тех, кого вы видите. Спасибо, что вы посмотрели нашу работу – состоялась генеральная репетиция, завтра премьера. Кроме тех, кого я уже назвал и представил, у вас есть, дорогие журналисты, возможность пообщаться с музыкальным продюсером Кузьмой Бодровым, художником по костюмам Алисой Меликовой, художником по свету Алексеем Наумовым, хореографами Рамуной Ходоркайте и Александрой Бочкаревой, видео-продюсером Максимом Чепухалиным и с нашими музыкантами: Варварой Котовой, Сергеем Калачевым-Гребстель, Петром Главатским.
Я рассчитываю, что народный артист России Михаил Кабанов, исполнитель роли Фомы, и заслуженная артистка России Ирина Фадина, исполнительница роли Матери, где-то здесь, а также Алексей Зензинов, автор инсценировки, и Сергей Глазков, режиссер спектакля. Вы можете задавать вопросы после того, как мы кратко выскажемся, а потом перейдем уже к диалогу. Евгений Германович, прошу вас первым взять слово». 

Евгений Водолазкин, писатель, историк. «Замечательно, совершенно удивительно... Это безумно сложный материал. И здесь надо было подходить как-то неэвклидово. И эта постановка не могла стать в традиционном смысле пьесой. Получилась совершенно особая инсценировка, замечательный спектакль. И я, хорошо зная текст романа, узнавал все до мелочей. И вот что еще пришло мне в голову, глядя на этот замечательный спектакль: я рассматриваю свой текст как юродский, и в нем сходятся вещи, которые вроде бы не предназначены друг для друга: современный русский и церковно-славянский языки, пластиковые бутылки в лесу XV века и так далее. И эта тональность была взята в этой постановке абсолютно точно: современная музыка, современные вещи, вся машинерия мощнейшего театра, которая была задействована. Театр воздействует на все человеческие чувства: зрение, слух… но тут было воздействие еще и на шестое чувство, а не только на те пять чувств, которые нам свойственны. Это может быть то чувство, которое является душой. Я не говорю уже о замечательной игре – артисты играли прекрасно. Тут тоже свои контрасты: с одной стороны – великолепный и глубокий Дмитрий Певцов, с другой – нежный и удивительный мальчик Никита, просто чудо-ребенок, – удивительно, как играет. И все были на одной энергетической волне, которая всех подняла и понесла. И ничего, кроме благодарности, я высказать не могу. И Эдуарду, и всем, кто играл, всем действующим лицам. Там столько было открытий, столько интересных вещей… Леонид Аркадьевич, это было потрясающе – вот теперь я буду видеть старца Никандра именно так. Спасибо, спасибо! Я говорю немножко сумбурно, но это от волнения». 

Эдуард Бояков. «Валентин Валентинович, берите микрофон». 

Валентин Клементьев, народный артист России, режиссер МХАТ им. М. Горького. «Евгений Германович сказал о волне, в которой мы вместе были – это очень важное слово, потому что для нашего театра, который сейчас стремительно обновляется, я думаю, что эта работа стала программной – во всех смыслах. Уверен, что этому спектаклю уготована долгая и счастливая судьба. Для нас всех, конечно, было важно, волнительно и интересно встретиться с этим текстом, поскольку здесь кроме профессиональных задач и серьезных вызовов, которые решал наш театр, каждый для себя, все актеры, которые принимали участие в постановке, пытались ответить на какие-то важнейшие человеческие личностные вопросы. И когда на эти вопросы можно ответить своим профессиональным способом – это вдвойне, может быть, и втройне важно для любого человека, занимающегося искусством. Спасибо автору, спасибо всем коллегам, потому что, действительно, это очень важный день в жизни нашего театра. Уверен, что в новейшей театральной истории это событие останется надолго. Спасибо». 

Эдуард Бояков. «Леонид Аркадьевич Якубович». 

Леонид Якубович, народный артист России. «Я, как и многие сидящие здесь, родился в середине прошлого века. Для меня вообще понятия “Малый”, “МХАТ” – что-то сакральное. И оказаться здесь, не в зрительном зале, а за кулисами и на сцене – это, конечно, событие. Я не знаю, почему режиссер пошел на такой риск и пригласил меня в эту постановку – такой этюд на преодоление. Тем не менее, я читал автора много раз – я только что ему об этом сказал. Удивительный знаток и того времени, и той души, и все эти эмоции… Но я-то ладно, но то, что дочь моя взахлеб читала эти книги… И то, что сегодня произошло на сцене – то, по чему я скучал безмерно и грустил невероятно – опять рождается русский театр, которого в мире нет и никогда в жизни не было. И Варя Котова со своей музыкой – просто аж по коже мурашки. И тихое человеческое счастье – сейчас быть вместе с вами». 

Алиса Гребенщикова, актриса МХАТ им. М. Горького. «Я услышала уже много хороших слов от своих старших коллег. И единственное, что могу добавить, сейчас в моем сердце сильнее всего ощущаются два чувства – любовь и благодарность. Я очень признательна, что у меня есть возможность произносить этот текст, в который я была влюблена не один год. Честно скажу, мне очень нравится это произведение. Я очень благодарна Эдуарду, который разрешил мне быть частью этого спектакля». 

Евгений Кананыхин, актер. «У меня тоже ничего, кроме слов благодарности нет. Это моя первая роль в театре. Я благодарен Эдуарду Владиславовичу, что он пошел на такой риск и взял меня на эту роль. Потому что, когда я столкнулся с материалом, то подумал – кто я, и кто этот человек, мой герой, и никак не мог себя сопоставить с ним. Но вы это увидели - и вы, и Сергей Глазков - и, конечно, я вас очень сильно по-человечески благодарю. Спасибо». 

Эдуард Бояков. «Мне нечего особенно добавить к тем словам, которые уже произнесены. Те, кто нас слышали, наверное, почувствовали и поверили нам – это была работа, которая совершенно исключала какой-то эгоизм. Такую махину, такую тему нельзя было взять каким-то личным героизмом. Мы отдавали себе отчет, что рождается большой спектакль, мы понимали, что собирается команда. Но сейчас, когда мы благодарим Варю, Сергея, Петра, Кузьму, Ромуну, Александру, Максима, дрессировщиков, детей, которые тоже удивительно вошли в наш коллектив, нами движет не дежурное желание назвать всех участников командой, а просто мы действительно переживаем этот результат общей работы. И то, что я имел к ней отношение, для меня так же важно, как и для Алисы, которая говорит о возможности произносить этот текст… Я благодарю всех, кто был со мной эти несколько месяцев. Нельзя сказать, что мы в начале пути, потому что за результат надо отвечать, но все-таки и пандемия, и очень тяжелые обстоятельства внесли свои коррективы. Мне приятно слышать от Евгения Германовича восхищение нашими лазерными и прочими технологиями. Но вот Певцов – который убежал, у него сейчас спектакль, – не даст соврать, что, работая, мы много раз сталкивались с техническими трудностями. Он говорит: «Эти микрофоны я видел только в прошлом веке». Это действительно так, театр поставил задачу квантового скачка: тот свет и звук, которые у нас есть, очень сильно отличаются от тех технологических условий, которые есть уже и в мировом театре, да и у нас уже во многих театрах – несравнимая совершенно аппаратура. Но мы решили взять вот этим командным чувством, и если недостатки нашей техники незаметны, то и слава богу. Потому что таких артистов, таких музыкантов и такую команду, как у нас, действительно, найти сложно. Я благодарю моих коллег за это сотворчество, я благодарю вас, Евгений Германович, за этот текст, с которым мы прожили столько лет – мы работали, мы готовились, мы ездили во всякие поездки. Мы очень много говорили о средневековом человеке, о том, насколько он нам далек и непонятен, – русском средневековом человеке, в отличие от европейского, который кажется понятнее. Отдельно я хочу упомянуть людей, без которых мы не смогли бы эту махину сдвинуть. У нас огромные планы – мы готовим спектакль Кончаловского, спектакль Шемякина «Крамер», у нас в разгаре работа над «Лесом» Островского с Мерзликиным, Саятвиндой и Надеждой Маркиной в главных ролях, а через две недели состоится премьера реконструкции спектакля «Вишневый сад», который ставит Валентин Клементьев с заслуженной артисткой Анной Большовой. И, конечно, мы ничего бы этого не смогли поднять, если бы не наши друзья, которые в нас поверили, и, прежде всего, это Совет Попечителей театра во главе с Игорем Кудряшкиным, коммерческим директором компании УГМК. Вот, честное слово, никто ему не звонил, никто его особо не просил – просто поверили в театр люди, которые делают множество добрых дел: не только дома детские строят, не только храмы восстанавливают, но и поддерживают то, что на нашей сцене. Поэтому мы пока придерживаемся наших планов и не отменяем ничего. Завтрашняя премьера будет седьмой в этом сезоне – вот в таком темпе мы работаем. Поэтому спасибо УГМК и спасибо вам за интерес. Вопросы?» 

Вопрос. «Вопрос Алексею Зензинову. Мы знаем, что Евгений Водолазкин, помимо того, что он прекрасный прозаик, еще и интересный драматург. А почему же не он написал инсценировку? Это первая часть вопроса, а вторая: что было самым проблематичным в этой работе, и что доставило вам наибольшую радость? Спасибо». 

Алексей Зензинов, автор инсценировки. «Давайте я начну со второй части, потому что первая часть – это вопрос к самому автору, и он нам на этот вопрос ответит, я надеюсь. А я хочу сказать, что этот текст совершенно удивительный: с одной сторону, он очень прозрачный, ясный, с другой, – он очень глубокий, и в нем, действительно, совмещены разные пласты русской речи: литературной, разговорной… Поэтому самое сложное, что было в нашей с Эдуардом работе, – это производить отбор. Вот как отобрать фрагмент из текста, который весь сам по себе – я говорю свою оценку – это шедевр современной русской прозы. И когда из этой прозы нужно что-то выбирать, этот момент выбора всегда очень сложный и ответственный, а выбирать было необходимо, потому что такой объем невозможно вместить даже в большой спектакль, физически перевести на сцену. Надеюсь, что автор за этот выбор меня не упрекнет. Спасибо».

Эдуард Бояков. «Я добавлю про инсценировку: сейчас это редко встречается, но раньше в программках можно было прочитать “сценическая редакция театра”. Был такой термин, было такое жанровое определение, и я думаю, что это оно. То есть мы не заказывали Алексею инсценировку – у нас было понимание и видение спектакля, мы работали, и эта ситуация – результат катастрофического отсутствия драматургов в театре. Надо возвратиться к шекспировскому театру, надо возвратиться к театру Островского. Даже Чехов, как ни крути, был частью МХТ». 

Вопрос. «А почему вы не доверили это Водолазкину?» 

Эдуард Бояков. «Потому что мы посчитали, что он сделал эту работу. Потому что авторов, написавших инсценировку своего произведения в истории театра очень мало, а успешных таких примеров – еще меньше. Это другой жанр. Может быть, Евгений Германович скажет». 

Евгений Водолазкин. «Когда что-то пишешь, то доходишь до своих пределов, и все, что ты мог сказать – ты сказал. Поэтому надо, как на эстафете, чтобы свежий человек пришел, взял эту палочку и понес ее дальше. Потому что мне, пожалуй, было больше нечего сказать, и то, как замечательно, виртуозно была сделана эта инсценировка, меня только порадовало. Кстати, я знаю, что мои коллеги-прозаики обычно избегают писать инсценировки – каждому свое… Были варианты, когда я готов был написать сценарий “Лавра” – ко мне обращались, я отказывался, потом подумал, что мог бы, но это рассыпалось… Но в целом, я никогда не пишу ни сценарии, ни инсценировки своих вещей, – это должно делаться в театре, причем в том театре, где это ставится. И это совершенно очевидно, потому что здесь это сделают со знанием возможностей театра, его особенностей. А я – только гость, благодарный, но гость, поэтому я могу только поблагодарить за инсценировку».

Эдуард Бояков. «Есть ли еще вопросы, коллеги?» 

Вопрос. «Хотел бы, прежде всего, поблагодарить за то, что люди молодого и среднего поколения увидят очень интересную и полезную вещь. А вопрос у меня не очень серьезный, потому что я не театровед, а журналист массового издания. Все-таки, на ваш взгляд, и это всем вопрос, но, в первую очередь, создателям спектакля или Леониду Аркадьевичу Якубовичу как одному из артистов. Вам самим всем не показалось, что есть некоторая апокалипсичность во всем, что мы увидели? Вот говорим все об апокалипсисе и видим в жизни этот апокалипсис со всем, что в жизни у нас с марта происходит. На сцене это сделано филигранно, но подводит к этой мысли…»

Эдуард Бояков. «Не надо бояться. Конечно, говорит старец Иннокентий, разговаривая с будущим монахом, что коли, действительно, нас ожидает конец света, то лучше встретить его постриженным. Хотя, может быть, и обойдется… То есть средневековый человек жил с естественным ощущением конца света, он не боялся, как мы. Это мы сейчас боимся палец порезать, а тогда люди жили и знали, что, конечно, придет конец света, а как же ему не прийти… Вот он сейчас и приходит». 

Вопрос. Леонид Аркадьевич, а вы? 

Леонид Якубович. «Вы получили ответ, на вопрос, который задавали, – вы живете в апокалипсисе, как и мы все, и это значит, что все продолжается: и дети растут, и дай бог придут в театр… Но какой-то лучик надежды все-таки есть… Оборачиваясь назад, мы видим, что за нами кто-то идет: вопрос только в том, каким путем он пойдет, и что он будет чувствовать, потому что одно дело – цель, а другое дело – средства, которые не всегда оправдывают цель… Подобного рода мероприятия или события вполне достойны того, чтобы аплодировать, потому что, повторяю, сюда придет молодежь. Но эта история не для пустого зрителя. Это для начитанного зрителя или хотя бы для думающего зрителя. Если к этому приблизятся те, кто за нами идут, – значит, эта идея того стоила, несмотря ни на что». 

Вопрос. «Я задам совсем коротенький вопрос. В конце спектакля рассказывается, что главный герой умер и завещает себя похоронить не по обычаям христианским или языческим, а совсем по-другому. И об этом говорится не раз. Может быть, это нам напоминает, что нельзя людей в землю-то хоронить – раскапывают, выкапывают, а как-то иначе? Или это о другом? 

Эдуард Бояков. «Я думаю, что Евгений Германович подробнее ответит на этот вопрос. Я просто отвечу, как человек, который работал с инсценировкой. К сожалению, как сказал Алексей, мы вынуждены были делать сокращения и отказываться от каких-то тем. И одной из таких тем, с которой сложнее всего было расставаться, это тема скудельницы – тема захоронения некрещеных людей, убитых… Это огромная такая средневековая история, и на этой основе возникло множество монастырей, в частности Троице-Даниловый в Переславле. Но мы, конечно, сократили эту историю». 

Евгений Водолазкин. «Что касается такого способа захоронения или, точнее, не захоронения, то это очень распространено в русской и византийской агиографии. Святой, презирая тело, как он говорит «им же согрешил есмь», просит не хоронить его, а предать максимальному бесчестью. В Египте и Византии – бросить в пустыню. Причем, обязательна веревка – привязать к ногам веревку и тащить в пустыню. Потом это отношение переняла русская агиографическая традиция, и очень много святых, особенно северорусских, так отнеслись к будущему своего тела, и они завещали, поскольку пустынь там не было, тащить «в дебрь болотную». Причем, что интересно, такие завещания есть, но я не помню, чтобы где-то говорилось, что они выполнялись. То есть, может быть, и выполнялись, но об этом, по крайней мере, не упоминается. Но обычно, все же, святых, вопреки их воле, хоронили. А я решил в романе выполнить эту волю, потому что на то воля и выражается, чтобы ее выполнять». 

Вопрос. «В этой же связи. А вы не считаете, что и сейчас в отдельных случаях это стоит делать, чтобы нашим гробовщикам немножечко бизнес порушить криминальный?» 

Евгений Водолазкин. «Вы знаете, сейчас престижные кладбища так дороги, что придут в конце концов уже и к этому. По крайней мере, в Москве и Питере будут так и поступать». 

Вопрос. «Автор говорит: “Времени нет”. И да простят меня актеры, у которых были второстепенные роли, но я бы хотела спросить про героя наших репортажей, наших интервью Павла Устинова, о его роли, и как вы оцениваете его дебют». 

Эдуард Бояков. «С радостью. Павел только-только начинает свою карьеру в МХАТ. Он был героем ваших репортажей в несколько другом контексте. Сейчас он ищет свое место в театре, да и вообще в этой профессии, и мне радостно наблюдать за ним, работать с ним. Он проявил себя в этой работе очень ответственным артистом. Я не знаю, как найти нужные слова, – есть вот это предпремьерное желание всех похвалить. Действительно, мы много говорили с группой наших актеров, что у нас нет массовки. Спектакль начинается проходом всего народа и заканчивается диалогом неглавных персонажей, которые оказались по каким-то причинам на этих похоронах. Я, как бы это пафосно ни звучало, считаю, что русский народ – отдельный герой этой пьесы, и мы говорили об этом, мы старались. Павел Устинов играет роль калачника, который избил главного героя, потом покаялся. В спектакле есть несколько моментов покаяния: кроме героя Павла Устинова, это делает герой Алексея Смирнова, мельник Тихон, и для нас это важно, как указание на повторение, на цикличность, необходимость покаянного пути… И это не история о святом: кто такой святой – тот, кто покаялся. Вот у него покаянный путь, и даже после смерти тело его не разлагается. Да, не все мы святые, но нам всем необходимо покаяние…
А что касается биографии Павла Устинова, сейчас открою маленький секрет – можно Валентин Валентинович? – Павел репетирует сейчас ни много ни мало Лопахина в том самом спектакле, о котором я уже говорил, «Вишневом саде», и 25 декабря, я надеюсь, мы его увидим в новой работе. Так что, дай Бог, чтобы у него все сложилось». 

Вопрос. «Хотелось бы выразить величайшую благодарность всему коллективу. Я вспоминаю, что после выхода фильма Павла Лунгина «Остров» зритель голосовал кнопкой, и фильм побил все рекорды по просмотрам. И этот программный спектакль сейчас тоже национальная идея, это очевидно. И, действительно, это тотальный театр, воздействующий на все чувства, и даже обоняние, когда ладан был зажжен, а также шестое чувство, как чувство красоты. И для меня, конечно, рефреном прозвучали слова, что любовь несет, помимо горечи разлуки, радость освобождения. И это запоминается. Как говорила Мать Тереза, слова любви звучат тихо, но у них бесконечное эхо. У меня вопрос к художественному руководителю. Эдуард Владиславович, скажите, если постановка – редакция романа, стоит ли нам ожидать редакции самой этой редакции? То есть насколько это уже сейчас законченное произведение, либо, как бывает в театрах, добавляется что-то в процессе выхода спектакля в свет, какие-то сцены, будет ли какая-то динамика? Спасибо». 

Эдуард Бояков. «Спасибо за вопрос. Хочется избежать какой-то двоякости в ответе, но, наверное, не получится. С одной стороны, конечно, будет работа, будет продолжение. Вы знаете, мы в прошлом году восстановили спектакль «Синяя птица» 1907 года с великими декорациями Егорова. Мы проделали большую работу в архиве и, в общем, реанимировали спектакль. Пусть меня простят актеры, которые в нем играли, но спектакль был в очень плохом состоянии. Мы его восстановили, мы работали с мизансценами Станиславского, с текстом Станиславского – не Метерлинка, а с режиссерским текстом. И даже работая с этим спектаклем, у которого есть огромная иконография и историография, все равно себя ловишь постоянно на мысли, что все время хочется что-то менять. Вот новая актриса играет – значит что-то меняется, вот прошел год, что-то изменилось в воздухе, что-то происходит с труппой. Конечно, театр тем и прекрасен, что постоянно идет работа над спектаклем, над мизансценами, над энергией. И в этом отношении спектакль изменится, я надеюсь, к лучшему. С другой стороны, бывают такие спектакли, что чувствуешь, что здесь игровая форма заложена уже в режиссерском решении. В этом отношении у “Лавра” достаточно жесткая конструкция самого спектакля. Это связано и с инсценировкой, и с декорациями, над которыми мы работали с Алисой Меликовой – вот она пришла, я ее уже представлял – и с костюмами. Я думаю, что здесь не будет такой лабораторной работы. Я думаю, что все будет достаточно жестко зафиксировано». 

Вопрос. «Наверное, вопрос вам, Эдуард Владиславович, но если кто-то захочет на него ответить, то вопрос ко всем. Была большая подготовка к этой постановке, и есть информация, что вы ездили в Оптину Пустынь и получили благословение. И вот как герой Лавр ждет некоего знамения “правильно ли я иду?” – он постоянно задает этот вопрос – было ли вам какое-то знамение или знак, что вы все делаете правильно, и, действительно, не просто благословение получили, а что-то почувствовали, какую-то связь с романом, а, может быть, еще и c русским Средневековьем? Почему именно в Оптину Пустынь поехали, сколько времени там провели, и как вообще все это происходило? Это подготовка с погружением? Расскажите, пожалуйста». 

Эдуард Бояков. «Да, я с удовольствием отвечу, но может быть, и мои коллеги, потому что я вижу и Ирину Фадину, и Петра Главатских, которые с нами были, и Евгений Кананыхин ездил в Оптину Пустынь. Было дело, Женя? Но давайте вот что сделаем: очень определенно, очень категорично, очень жестко разделим - есть вопрос благословения, есть вопрос поездки в Оптину Пустынь – это разные вещи.
В Оптину Пустынь мы ездили не как группа паломников. Мы работаем в театре. Ночью звоню Валентину Валентиновичу, обмениваемся впечатлениями. Он говорит: “Очень хорошо было на вас, Эдуард, смотреть, когда вы сидите, потом дагестанец Наби Ахмедов, потом абхаз Дэвид Пилиа и азербайджанец Эльдар Гараджаев”. А у нас еще есть Рената Сотириади – православная. Вот такая у нас компания. Мы – не православный театр, а городской театр. Мы театр для буддистов, для агностиков, для православных, для католиков, ну, может быть, разве что не для сатанистов, наверное. Хотя и их надо как-то жалеть и прощать. А театр – искусство светское.
Если бы мы ставили спектакль про немецких рыцарей, мы поехали бы, наверное, в Нюрнберг, где Вагнер писал «Нюрнбергских мейстерзингеров», ну и так далее. Если бы мы ставили спектакль про Гаутаму Будду – поехали бы в Северную Индию или в Тибет.
Теперь, что касается благословения, это дело сугубо личное, на вопрос, который мне часто задают журналисты – получал ли я благословение – я отвечаю, да, получал, я воцерковленный человек и не буду этого скрывать. Это же не значит, что я артистов по этому принципу привлекаю. Хотя, безусловно, отношение МХАТ к русской православной традиции отличается от отношения к даосизму, например. Даже если мы не воцерковлены, мы находимся на этой земле, мы дышим этим воздухом, мы существуем в пространстве этой семиотической системы, которая доминирует очень сильно, и мы даже не догадываемся, насколько мы православные в культурном отношении. И даже невоцерковленные люди – православные, потому что они дышат этим воздухом. Вот Варя Котова поет колыбельные, и этот музыкальный код передается через пра-пра-пра-, и хотя несколько поколений уже уничтожили, все равно остается этот музыкальный код, который передается через генетическую память.
В этом отношении поездка в Оптину Пустынь была невероятным подспорьем, потому что там многие монахи – наши друзья, близкие люди, и с кем-то мы очень близки, в частности, я видел, Евгений Германович разговаривал сегодня с сестрой отца Тихона, который игумен скита в Оптиной Пустыне. Это люди, которые имеют потрясающее образование, кто-то - высочайшее художественное образование. Вот недавно, старец Ефимий, живший в скиту в 80 лет, отошел к Господу. Он издал несколько очень интересных книг стихов.
Мы ездили туда за вдохновением, а все-таки за благословением надо ездить отдельно, не группой». 

Вопрос. «Почему именно “Лавр” стал сейчас интересен для постановки? И более общий вопрос: вы сказали, что русский театр возрождается. А какой он должен быть, и какие идеалы в нем заложены, какие ценности он несет?» 

Эдуард Бояков. «Это Якубович сказал. Он пришел и сразу это заявил. Мне тяжело сейчас это констатировать. Хорошо было бы, чтобы Леонид Аркадьевич не ошибся. Большой роман, большая тема, большая книга. Очень сложная задача. Но то, что самого жанра религиозного романа практически не было в нашей литературе много десятилетий – это факт. Я два слова скажу про инсценировку. Большой литературы, на самом деле, очень не хватает. Театр гоняется за большой литературой – и европейский театр сегодня. Обратите внимание, как мало среди фестивальных хитов произведений по большой литературе. Все гоняются за драматургами. Драматурги разошлись с писателями. То есть существуют отдельные имена.
Давайте отойдем назад, и посмотрим, как возникал Голливуд. Никакого Голливуда, то есть вот этой богатейшей группы киностудий, состоятельной во всех отношениях, – актерской, творческой, сценарной – не было бы, если бы не было связи Голливуда с великим американским романом первой половины XX века. И того, как влияли Стейнбек, Фитцджеральд, вся американская литература. Там был герой, там были темы, там был масштаб, мощь. Сегодня мне очень не хватает вот этого – когда театр обращается к какому-то большому писателю. Может быть, Евгений Германович что-то скажет про литературу?» 

Евгений Водолазкин. «Вы упомянули, что это не даосизм, и тут просто к слову пришлось. Одна китайская исследовательница прислала мне последовательно четыре статьи о “Лавре”. Но по-китайски. И я вежливо отвечал, что очень красивые иероглифы. Но тут она перевела статью и опубликовала ее в “Знамени”. Она написала, что для китайского читателя “Лавр” – это идеальное воплощение идеи “дао”. Так что все эти вещи очень похожи». 

Вопрос. «У меня такой вопрос. Вопрос веры и нравственности достаточно неоднозначен – тогда и сейчас, наверное, тем более. Как вы подошли к данному вопросу в работе над спектаклем? Как вам удалось настроить команду, актеров на единый тон, на единый лад?» 

Эдуард Бояков. «В нашей команде, как мне кажется, есть хорошее сочетание людей, которые первый раз работают друг с другом, как, например мы с Леонидом Аркадьевичем. Мы встречались, но мы не сотрудничали друг с другом. С другой стороны, Алиса играла – я даже уже не скажу в скольких спектаклях. Сколько мы вместе всего сделали? Десятки больших поэтических спектаклей. Она играла главные роли в “Политеатре”, который я продюсировал. Она играла главные роли в спектаклях, которые я ставил. Она играла в спектаклях, где я несколько раз выходил на сцену как актер. Другая Алиса – Алиса Меликова – вот эти же спектакли в “Политеатре” оформляла как художник и сценограф. То есть в любой творческой группе должны быть люди, которые уже долго друг с другом в близких отношениях находятся, и тогда вот эта общая магия уже позволяет привлекать новых. Так у меня произошло с Дмитрием Певцовым, его сейчас нет, как я уже сказал, у него еще вечером спектакль. Но для меня – абсолютное счастье то, что мы встретились с Дмитрием, и то, как он себя проявил во всех смыслах: и в творческом, и в человеческом – это большой для меня урок». 

Вопрос: «У меня вопрос по поводу многослойности. Как вы следили за тем, чтобы были отражены самые ключевые моменты книги, и следили ли?»

Евгений Водолазкин. «Нет, я не следил, под креслом в партере не лежал. Мне Эдуард Владиславович дважды присылал инсценировку. В отношении первой у меня были не возражения, а именно вопросы: то есть я спрашивал – правильно ли я понимаю, что вот так это трактуется? А потом пришла другая инсценировка, которая мне вполне понравилась, и в дальнейшем я не считал себя вправе вмешиваться. Я вообще не вмешиваюсь в две вещи: в работу переводчиков, когда они меня спрашивают, так это или не так? Я говорю: в этой битве вы главнокомандующий, то есть с переводчиками у меня более свойский язык, и я говорю: что ж я буду учить дедушку кашлять. А здесь в высшей степени профессиональная труппа и руководитель. Я в театре гость, и было бы странным, если бы я стал выдвигать какие-то требования. То есть, если бы у меня были какие-то могучие представления о том, как это надо делать, я бы их высказал, но меня вполне устроил подход Эдуарда Владиславовича». 

Вопрос: «Мне очень интересен молодой человек, самый юный актер, который был на сцене. Хотелось бы, чтобы он немножко рассказал о себе: сколько лет, где учится и, самое главное, как выучил этот огромный текст?»

Ответ. «10 лет, учусь в обычной школе, сам текст выучил в течение одного дня, а работа с текстом была неминуемо сложная и большая». 

Вопрос: «Я тоже хотела задать вопрос, но несколько другой. Поскольку у мальчика очень большая роль в этом спектакле, легко ли работалось с ним постановщикам, другим актерам?» 

Эдуард Бояков. «Мои близкие друзья и те, кто уже работал со мной, знают, насколько часто я повторяю – и это уже на уровне поговорки – что нет ничего ужаснее и чудовищнее в театре, чем животные и дети. Я это повторял в жизни много раз. Я первый раз работаю с детьми на сцене и первый раз с животными. Но получилось какое-то счастливое правильное совпадение. Я думаю, что отдельно надо благодарить, прежде всего, Сергея Глазкова, который мне помогал как сорежиссер, потому что у него опыт работы с детьми очень большой, и он руководил детскими студиями, ставил спектакли с детьми, с подростками. И когда начиналась работа – актеры это подтвердят – Сергей слышал от меня огромное беспокойство и волнение, я говорил, что не получится, в общем, боялся. Тогда Сергей сказал мне: “Дай мне детей, я с ними поработаю, а потом мы приведем их на репетицию”. Насколько я знаю, Сергей и Александра работали с детьми, и когда они пришли после этого этапа, все уже было нормально, мы начали радоваться и получать удовольствие от работы друг с другом». 

Вопрос: «Вопрос у меня в том же направлении, только о животных. Потому что одно дело, когда читаешь роман, и там волк, и совсем другое – когда видишь на сцене, что волк выходит, ребенок с ним играет. Как вообще строилась работа, как вам удалось сделать так, чтобы животное так себя по-актерски вело?» 

Эдуард Бояков. «Эта работа требует уже профессиональных дрессировщиков. Мы просто нашли людей, которые работают с животными в кино. Это очень профессиональные люди, и у нашего пса, у нашей собаки Джима, собаки-волка, уже 20 ролей в кино. Это профессионал. Мощнейший, прекраснейший, очень послушный, очень хороший». 

Вопрос Варваре Котовой. «В первую очередь, примите благодарность, потому что музыка к спектаклю – это что-то… Я не хочу обидеть никого из артистов, но чуть ли не половина спектакля строится на музыке. Это было очень здорово. Вопрос, как выбирались композиции, и не тяжело ли было вам, как медиатору всего спектакля, как невидимой его душе, вернее даже видимой, зримой, на которой все время строится даже в сюжете много каких-то вещей… Собственно, спасибо за работу, и расскажите, как она строилась, как вы к этому готовились, что выбирали и насколько это тяжело».

Варвара Котова, автор и исполнитель музыки. «Ну, во-первых, на удивление легко. Не дадут соврать коллеги, что, когда мы только пришли к самому началу работы и музыку подбирали прямо к читке текста, у меня было ощущение, что она специально для этого когда-то была создана. И вообще, я работала, занималась древнерусской духовной музыкой, фольклором, европейским Средневековьем, Ренессансом, а потом пришла в спектакль “Лавр”, и наконец-то все тут и пригодилось. И действительно, древнерусские стихи легли на музыку легко. В самой книге есть кусочки духовных стихов, и я когда читала книгу, у меня, как у человека, который занимается древнерусской духовной культурой, они звучали в голове. Поэтому музыка подбиралась легко, в прекрасной компании моих соратников и друзей: и Сережи, и Пети – которые оба убежали – и при помощи Кузьмы и Васи. И все это вместе создавалось. С одной стороны, мы брали традицию, с другой, мы ее перерабатывали так, чтобы она не звучала уж совсем архаикой. Внутри все равно лежат древнерусские духовные стихи – знаменный распев, европейская музыка XIII века, но при этом они влились в эту постановку и в этот язык очень легко». 

Вопрос: «Хочу задать вопрос Эдуарду Владиславовичу. Ваш спектакль смотрится совершенно роскошно как зрелище – просто получаешь огромное эстетическое удовольствие, глядя на сцену. И создается впечатление, что сценография спектакля – очень дорогая. Скажите, она действительно дорогая, или это обман зрения? И насколько она дорогая?» 

Эдуард Бояков. «По театральным меркам она средняя. В общем, нет, совсем не дорогая. Опять же есть опыт, который позволил нам оптимизировать затраты. С Александром Цветным в качестве сценографа мы только что выпустили спектакль “Некурортный роман”. С Алисой Меликовой к этому же спектаклю мы делали костюмы с похожей декорацией уже несколько лет назад. Алиса много спектаклей сделала в “Практике” и “Политеатре”. С Максимом Чепухалиным мы работали в том же “Некурортном романе”, и он вообще делает много видеопродукции. Вы знаете, эта дороговизна – такая сложная вещь, не хочется уходить сейчас в технические подробности, но просто далеко не всегда то, что выглядит богато на сцене – дорого. Я сам часто видел и оказывался в подобных ситуациях, когда тратишь деньги, ожидаешь эффекта и его не получаешь. Вот эта штука не взлетает, а ты ожидал, что это будет кульминация. И вдруг самая простая какая-то история, иногда даже повторение какого-то приема – вот у Алисы есть любимая шутка, такие шары, которые мы использовали, наверное, раз десять в разных спектаклях, и когда у нас наступает творческий кризис, мы говорим, ну тогда шары будем делать (отметьте, что в этом спектакле мы их не использовали). А у нас же нет летописцев, люди смотрят разные спектакли и не знают, что мы с Алисой вставляем их в каждый спектакль. И они приходят и говорят: «Какие шары!» или «Потрясающе, Эдуард, Алиса!» Опять же, некоторые решения нужно очень долго рисовать – это, конечно, дорого, видеоконтент – это дорого. А иногда надо отказаться от видеоконтента и просто залить экран одним цветом, светом, и все. Но благодаря нашим друзьям из Совета Попечителей мы купили какое-то количество аппаратуры, которую мы будем использовать для театра – это даже не входит в бюджет спектаклей. И в этом отношении я как худрук очень рад». 

Вопрос. «Эдуард Владиславович, у меня к вам вопрос об одном из трех “Лавров”. Будет ли Евгений Кананыхин занят еще в каких-нибудь спектаклях, например в “Вишневом саде” или еще где-то»? 

Эдуард Бояков. «Это очень большая работа, очень серьезная… Женя, извините, может быть, я неправильно говорю… Но есть такие биографии волшебные – только что закончил вуз и сразу оказался на мхатовской сцене рядом с Певцовым, Клементьевым, Якубовичем и Алисой Гребенщиковой – это “везуха” называется. Но это и опасность огромная. Не хочется сейчас поучать, но это правда. И вы это понимаете, и Женя, надеюсь, это понимает. Потому что биографии, когда кто-то сыграл хорошую большую роль в хорошем большом фильме или спектакле – я их могу назвать множество, и мы знаем этих людей: это когда говорят, а вот этот вот играл и называют какой-нибудь культовый фильм, а теперь уже 30 лет прошло. А где он? Нет его. Не хочу фамилии называть, но таких много. Посмотрим. Я с Женей не говорю про продолжение сотрудничества, буду рад с ним поговорить и по-творчески, и по-мужски. Но эта работа – большая хорошая работа, он пригодился спектаклю, ну и мы ему пригодились». 

Вопрос к Евгению Водолазкину. «Евгений Германович, вы сказали, что вы в театре только гость, но ведь есть еще одна постановка по вашему роману “Брисбен”, есть литературно-музыкальный спектакль, где вы не только поднимаетесь на сцену, но и поете. И вот такой вопрос после просмотра сегодняшнего спектакля: не возникло ли у вас желание почаще подниматься на сцену не только в качестве автора текста, и если бы вам предложили сыграть одного из персонажей, то кого бы вы выбрали?» 

Евгений Водолазкин. «Ну, тогда я мог бы петь вслед за Высоцким, что я “сам как любитель играю во МХАТе”. Кого? Может быть, Фому. Может быть, Фому я бы сыграл, потому что у меня есть такое юродское начало. Поэтому мои шутки часто вызывают не смех, а какое-то такое удивленное выражение лица. Я помню, меня пригласили в одну корпорацию прочитать лекцию, кстати, о “Лавре”. А я пришел, был в хорошем настроении и сказал: знаете, я вам лучше прочту “Лавра”. А у них по плану через полтора часа – дискотека. Я им говорю: давайте я вам прочту “Лавра” – это всего 14 часов. Смотрю – топает человек из заднего ряда, видно начальник, и говорит: понимаете, у нас дискотека через час, максимум – час двадцать. Я говорю, ну хорошо, половину за 7 часов осилим? Я начинаю! И все так: «Ах!». Ладно, говорю, я вам за 45 минут все расскажу. Это я к тому, что мог бы сыграть Фому, наверное. У меня есть природные задатки. Моя жена – специалист по юродству в Древней Руси. Тоже не случайно. И я все собираюсь у нее выяснить: она специалист по юродству в связи с браком со мной или, наоборот, я стал результатом ее занятий юродством и увлекся вместе с ней материалом. 

Вопрос. «Маленький вопрос. По какому принципу подбирались костюмы в массовых сценах, и почему почти все были в сандалиях? Это символическое что-то?» 

Эдуард Бояков. «Наверное это Алиса Меликова, автор костюмов, скажет». 

Алиса Меликова, художник по костюмам. «Мне трудно сказать, почему они в сандалиях, потому что это такая цельная история. Мне хотелось отделить наших горожан от наших слободских жителей. Ну, я нашла такой ход. Но на самом деле, если говорить о костюмах, я старалась, насколько это получилось, не знаю, следовать тексту Евгения Германовича. Выстраивать параллельную линию, и стараться приблизить героев к нам. При этом не вульгарно переносить их в наше время, а постараться поставить, посадить их рядом с собой, просто представить их рядом с нами, не уходить в такое вот театральное представление о костюме XV века, какое распространено – что это холстина некрашеная, может быть с орнаментом – ну, в общем, сделать их нам ближе. В сандалиях ходят слободские. Это удобно. Во-первых, это толстая хорошая подошва, кожаная обувь. Их удобно носить с носками, но можно и без носков. Свитера – это тоже такой трикотаж, удобный для работ. Сумки поясные – туда можно всякое складывать, брюки с карманами – там можно инструмент хранить… Городские совершенно иначе одеваются – им нужно показать себя – вот социум, площадь. Я, наверное, очень долго говорила». 

Вопрос к Леониду Якубовичу. «Леонид Аркадьевич являет собой сейчас образец смиренномудрия. Вопрос такой: не могли бы вы поделиться какими-то инсайдерскими историями о ваших взаимоотношениях с Эдуардом Владиславовичем: как проходило приглашение на роль, и более сокровенный вопрос, может быть, интимный, что-то такое благодатное было во время репетиций, выше, чем катарсис?» 

Леонид Якубович. «Для меня совершенно поразительно, что Эдуард меня позвал. Я сначала решил, что он видел фильм “Дедушка моей мечты”… Есть такая расхожая фраза “идет на преодоление”. Может показаться странным, но несколько ночей я бубнил этот текст и так и сяк, я даже записывал себя, хотя я ненавижу собственный голос… Понимаете, тут есть еще одна история. Наверное, вам известно, что я профессиональный пилот? Для меня есть великое понятие, с которым я столкнулся, и оно основополагающее навсегда. Это экипаж. Нет чужих. Тебя никогда никто не выгонит. Ты уйдешь сам, потому что почувствуешь, что ты тут чужой. И когда принимают в экипаж – это ощущение абсолютного солнечного счастья. Это без дураков говорю. Когда-то Расул Гамзатов, который почему-то ко мне неплохо относился, сказал мне великую вещь: “Жить можно только со своими”. Ты можешь уехать работать, ты можешь влюбиться, ты будешь благополучен, но где-нибудь, когда-нибудь тебе не скажут, но ты почувствуешь, что ты здесь чужой. И только свои все поймут и все простят. Оказаться среди своих – это и есть счастье. Я не знаю, как сложилась эта ситуация, вероятно, это заслуга художественного руководителя и вообще всех. Понимаете, я же чужак, и это ощущение чужого пиджака на плечах… Мне неловко, потому что надо чего-то доказывать… И я так со стороны внутренне косился, но понимаете, это очень тонкие вещи, когда вся труппа, вся, перед каждой репетицией молится – вне зависимости, верующий, неверующий – когда каждый раз к тебе кто-то подходит и трепетно спрашивает: «Аркадьевич, тебе того или сего?» И вдруг я почувствовал, что я не очень подвожу. Это ощущение – очень странная вещь. Для меня очень важно впечатление моей дочери, ей 22 года, с ней трудно разговаривать. Она была и на прошлом спектакле, и дай бог, завтра придет. Но то, что она читала эти книги, повторяю, для меня – поразительно. Она редко читает, она серьезные книги читает. И это все наслаивалось неожиданно, хотя, видит бог, я старался, как мог… Для меня комедия положений, ощущение улыбки в зале – это святое. И вдруг “Лавр”. Старец Никандр – я. Самое поразительное, что с этими людьми, подобными, я прожил большую жизнь – но это отдельный, длинный разговор. Я много с ними общался, я прошел с ними две войны. Я этих людей знаю. И тут возникает большой вопрос – я еще не понимаю, влился ли я сюда, свой ли я здесь. И все это – сколько раз я выйду на сцену, столько раз надо доказывать. Каждый раз. Ну, это такая работа, такая профессия. Мне жутко нравится вот этот мальчик. У нас там за кулисами на втором этаже – огромный прогал во времени, и он ко мне спускается с третьего этажа, и мы с ним беседуем. Тихо, шепотом беседуем. Этот мальчик, не дай бог ему сломаться… У него хорошие глаза. Дело ведь не в интонациях, это все идет изнутри. Это, наверное, родители, но это поразительное, конечно явление, примерно как этот волк. 

Эдуард Бояков. «Наверное, последний вопрос?» 

Вопрос. «У меня два абзаца – я все как газетчик меряю абзацами. Первое. Огромная благодарность Алисе и Евгению. Ваша линия – самая пронзительная, самая трогательная. Я сидела и просто захлебывалась слезами, но заставляла себя не плакать, чтобы косметика не поплыла, и чтобы до пресс-конференции дожить в нормальном состоянии. Женя, у меня было желание найти вас потом за кулисами, подойти и поцеловать руку этому прекрасному герою. Это первая роль – просто невероятно. И Алиса – вы сегодня просто гениально выступили. Вопрос мой в том, как режиссеры работали с детьми: тут 3 прекрасных мальчика, и эти мальчики будут расти. Вот они осенью придут на голову выше. Что вы будете делать? И как вы с ними работали?»

Эдуард Бояков. «Ну, лет через 15 мы их поменяем. Посмотрим. Это театр. Мальчики растут, и режиссеры растут, и театр растет. У нас в театре, в котором я раньше работал, театре “Практика”, была какая-то эпидемия страшная, ну, нельзя говорить страшная, но была эпидемия беременностей. Был один спектакль, который я поставил, в котором была девушка, игравшая с накладным животом, а потом она забеременела. По системе Станиславского. Четыре актрисы сыграли эту роль. Это театр – очень живое дело. Здесь все время все меняется. Кто-то живет. А вчера ушел из жизни Александр Самойлов. Прекрасный артист, действительно, большой русский артист. Мы с ним репетировали, начинали читать с ним. Вообще, это была такая идея дуэта: Кабанов – Фома и Карп. Хорошие моменты были на репетициях, и он бы сыграл у нас большую роль… Но жизнь не останавливается, мы работаем, надеюсь вы еще посмотрите спектакль. Спасибо».


Бронирование билета

Спектакль: